Развод по приказу. Измена по любви - Виолетта Весна

Кто-то из журналистов шепнул соседу. У кого-то на телефоне, возможно, была открыта та самая статья. Я вдруг ясно представила, как выгляжу для них: бледная женщина после бессонной ночи, рядом бывший муж-генерал и майор с пластырем над бровью.

Именно такой кадр им был нужен.

Я сделала шаг вперед.

Не к Ренату. Не к Владиславу.

К микрофонам.

— Лев Аркадьевич, — сказала я. — Вы говорили обо мне. Значит, я имею право ответить.

Шум поднялся сразу.

— Представьтесь!

— Вы бывшая жена генерала?

— Это правда, что у вас отношения с майором Сарматовым?

— Вы были психологом Никиты Селивана?

— Вы нарушили врачебную тайну?

Вопросы полетели не как интерес. Как камни.

Я остановилась у края стола.

Горицкий смотрел на меня с мягкой жалостью. Для камер. Для зрителей. Для всех, кто любит, когда сильный мужчина говорит с «эмоциональной» женщиной снисходительно.

— Таисия Владиславовна, — произнес он, — я понимаю ваше состояние. Но сейчас официальный брифинг.

Я наклонилась к свободному микрофону.

— Именно поэтому я здесь. Официально.

Он чуть сузил глаза.

Я продолжила, стараясь говорить ровно:

— Меня зовут Таисия Корнилова-Аксенова. Я кризисный психолог. Никита Селиван был моим пациентом после операции «Северный склон». Сегодня мое имя и моя личная жизнь были использованы, чтобы отвлечь внимание от факта: Никита до смерти утверждал, что приказ в день операции пришел с подмененного канала.

В зале стало тише.

Не совсем. Но тише.

Горицкий положил ладонь на стол.

— Вы сейчас разглашаете сведения, относящиеся к ведомственной проверке и врачебной тайне.

— Нет. Я сообщаю о признаках преступления, о которых мне стало известно в связи с угрозой жизни свидетелей. Врачебная тайна не является инструментом сокрытия убийства.

Милана потом, наверное, сказала бы, что формулировка не идеальна. Но она сработала.

Журналисты зашевелились уже иначе.

Ренат стоял у стены. Я не смотрела на него, но знала, что он рядом.

Владислав вышел вперед.

— Я, генерал Владислав Аксенов, подтверждаю: операция «Северный склон» требует пересмотра. Итоговый рапорт, который я подписал, содержит неполные сведения.

Камеры резко повернулись к нему.

Горицкий впервые потерял гладкость.

— Владислав, я советую вам выбирать слова осторожно.

— Я слишком долго выбирал осторожные слова, — сказал Владислав. — Теперь выбираю точные.

От этой фразы у меня перехватило дыхание.

Не потому, что она все исправляла.

Нет.

Но она наконец была не обо мне. Не для меня. Для правды, которую он сам слишком долго задерживал.

Горицкий поднялся.

— Это попытка давления на проверку со стороны человека, лично заинтересованного в сокрытии своих ошибок. Напомню, именно генерал Аксенов подписал документы, которые сейчас пытается оспорить. А рядом с ним находятся его бывшая супруга и отстраненный майор, чьи отношения, судя по утренним материалам, выходят далеко за рамки служебного контакта.

Вот он.

Удар.

Прямой. Грязный. Расчетливый.

В зале кто-то сразу поднял телефон. Я увидела интерес в глазах журналистов: личное всегда горячее фактов, особенно если рядом есть женщина, которую можно заставить краснеть.

Ренат шагнул вперед.

И я поняла, что сейчас он сделает ошибку.

Не профессиональную. Человеческую.

Он не дал мне ответить.

— В утренних материалах опубликована незаконная съемка, сделанная во время сопровождения свидетеля после нападения на нее и изъятия доказательств, — сказал Ренат. — Любая попытка представить оказание помощи как интимную связь является сознательной дискредитацией свидетеля.

Горицкий повернулся к нему.

— Майор Сарматов, вы отстранены от проверки и не имеете права выступать от имени внутренней безопасности.

— Я выступаю от своего имени.

— Это смело. Особенно для человека, который уже нарушил распоряжение руководства, самовольно проник на закрытый объект, вывез бывшую жену генерала в неизвестном направлении и теперь пытается прикрыть личный интерес служебными формулировками.

Ренат даже не моргнул.

— Личный интерес есть.

Зал замер.

Я тоже.

Владислав резко посмотрел на него.

Горицкий медленно улыбнулся. Он ждал именно этого. Может, не в такой форме, но ждал: чтобы Ренат дал личную ноту. Чтобы можно было утопить все в скандале.

Ренат продолжил, и голос у него остался ровным:

— Мой личный интерес в том, чтобы живой свидетель не был уничтожен потому, что кому-то удобно сделать из женщины грязный заголовок. Мой личный интерес в том, чтобы погибшие сотрудники не остались виноватыми из-за подделанной расшифровки. Мой личный интерес в том, чтобы приказ, который я слышал в день операции, наконец проверили не те люди, которые его скрывали.

Горицкий перестал улыбаться.

—