Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Конечно жить личности ещё какой-либо и проявляться более или менее заметно в это время было невозможно. Но отрадно всё же лечь под колёса истории (уж только не я только не я! Не дай бог – и не сейчас). Уж я поэт, но мне лучше Сталин, он мне более занимает ум и воображение чем любой поэт той эпохи. Уж мы увидели как с них спали венцы пророков ими надетые в спокойные времена. Аж все эти Ахматовы, Мандельштамы – что на непростительное хамство требовать обращения с собой как с равными, будто они короли. Привыкли понимаешь… Я пишу это в день злости и пусть меня простят. Поэзию не искоренить, но конечно она будет другая. Дети же коих станет очаровывать некая книга всегда будут рождаться хоть вырежи всех младенцев Вифлиема[139]. За поэзию не будем беспокоиться.

Сталин возбуждает мою фантазию как необычное проявление. Как фантастическое и я поэт, что мне до того сколько он куда отправил и как победил соперников. А что же? Это борьба, тут нужно смотреть в оба. Он победил и всё случилось так.

И вот дальше идёт, крутится шар, кто-то жив, кто-то сходит. И уж скоро смерть не будет ничем. (Хорошо мне это говорить ведь я люблю масеньку и она меня безумно безумно!)

– Экстатическая речь

– Духовные и бытовые подвиги, высказывания Эдуарда Лимонова – поэта. А также изобретения, некоторые оригинальные мысли и другие наблюдения

– Менять пейзажи

– Пересмотреть список великих людей

– Отвести истории Европы ровно столько места сколько она заслуживает

– Сочинить гимн китайцам

О Великие китайцы, о коротковолосые китайцы. Когда кто-то утопает из вас в Янцзы, Вы смеётесь, ведь он не умеет плавать, и никто не умеет плавать[140]. Что Вам смерть одного человека, и двух, и десятка и больше. Вы стремитесь к какой-то новой организации, и она же есть самая старая организация. О черноголовые китайцы, подхлёстываемые ветром вместе с песком, что же влетают в Сибирь?

Нет. Мы противостоим им с огромным ружьём, засыпая в него тигров и дроби и баранов и сопок и моря и скал и Байкала и туч и снегов и ушанок и чёрствого хлеба и камней и песку

И как выстрелим, не разлетитесь

так ещё…

и как выстрелим

Тихо мудрец Ваш Ван Кун в вечном облике Мао-Тзэ-Кун, приседая подумает плотно, сидя в почве своей под Пекином. Существует ли он – это тайна, вся Песками Востока забита, коридорами где-то закрыта. Хорошо что в сегодняшнем мире ничего не узнаешь о жизни. Всё песок и газета… газета… газету, и песок на газету, газеты летят на песок

И вся Азия ими покрыта

Всходи на курган с тихой манекенщицей Зосей Зоей расставляя приборы уборы и чемоданы и рубашки и складку на брюках

и газеты летят на песок

Так я закончил своё лирическое обороняющееся я и взялся дальше писать не подчиняясь определённому плану с одной затеей как-нибудь высказаться и что придёт по пути в голову то и записать а уж остальное после приложить втиснуть. Какая-то но картина мира.

Современный всё же человек – получится. А то и никакой ни у кого нет. Всё глупый взгляд и повисшие от жизни уши. Я не таков, и хотя есть во мне изрядная доля творческого безумия ну да что.

____

Кто я спрашиваю вас в вас виноват? Что вы маленький и спешите. Всем не спастись. Всем не вылезти Я гордо сразу и первый сказал: я русский человек, а Вы все остальные не русские. И теперь уж Вам ничего не остаётся.

А я символ русского. А я символ русского.

И у меня вот есть имя. Я его назвал. А когда мне было 15 лет, я чтобы доказать сделал… нет не скажу. Вот и не скажу. А вообще я был чёрт знает кем но ни за что не скажу, и по всяким причинам. Но должны же вы услышать: он был чёрт знает кем. Не сойду завтра с места и распоясаюсь распишусь на пол земли на всю Валдайскую возвышенность, на деревни и ручьи, на дома, над лесами. В небе над стульями в доме Вы найдёте висящего в дымке меня и это Вам знак. Я есть.

Он пришёл, тот кого ждали. Дело совершенно не во мне. Дело в том что ждали, ждали, ждали. Я это подчёркиваю. Я гожусь и только я гожусь, и вот берите меня и делайте со мной пожалуйста. Можно рекламировать новые на мне наряды, а можно новые виды пуговиц. А вот я держу в руках шайбу и болт – большие. Фотография. Раз! Клац-щёлк. Это я с помощью сезонной улыбки проплываю во всём населении от сюда и до сюда. Даже может быть покорив сердца неистовых литовцев.

Весь мир говорит он – русский. Вот что он делает – то и есть русское. А что другие – то не русское Никто не знает как прихоят в правительство кто и что. А обо мне

Вы уже знаете, и как день провожу, и как стираю, и любовница, и как деньги зарабатываю. Дорогу – его величеству портному – поэту – одному и в моём лице – всем.

Вообще как бы не крути и не верти, но кто-то представлять же должен. Вчера вечером на Красной площади – смена часовых – я не был известен, но от имени всех смотрел, блестели наши штыки, наше оружие, наши офицеры. А вокруг наши гости гости гости!

Я любовался нашими огородами, поезд когда-то ехал, не так давно[141]. И наши деревья, наши небеса, наша история. Да чего-там – наша царица Катька наш Пугачёв и я при нём кто? Секретарь, не-а я при нём душа его? может быть.

Короче говоря русскому народу не обойтись без меня. Олицетворение. С ней познакомился, ничего не мог лежу и ничего. Стыд, ужас, любовь – убью думаю себя если не вылечусь. Но настырный. И выжил, и стал, и мог и много могу. И никуда из России. И не то что… а… и

Тихо физический гнев перешёл расстояние ниже. Я ли сегодня не шёл, спотыкаясь, а что я и кто я… Если от этих могил поколений своих представитель. Дан мне язык и язык – выразитель создатель, мучитель…

Холодно братец ты мой, если цели преследовать только, но хорошо ничего. Время и времени не понимать. К храму стою я лицом, что за храм. Ну чего с ним и хватит. Только себя ощутил. И уже где поля – там дыра…

– Тут я говорю о том что поля проделали в моей душе дыру. Грандиозно орут они в мои уши все