Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

и снимать с них бельё. Никогда. Я вспомнил то что я читал о королях о их разврате. Но как, каков этот разврат, что же они делали. Я проделал со своей женой всё что мы могли. Мне сразу и не нравилось лежать на ней сверху и дела…

Нет нет – так писать нельзя. Чрезмерно быстро. И нет стиля дневникового. Он не выдержан должным образом. Мало эмоций.

Я не хочу быть простым человеком

23 августа

Я не хочу быть простым человеком

Начиная с этих больших идиотических листов. Там всё может и расплодится – может и пойдёт дальше. Конечно, я мог бы написать и хорошее предисловие к своему роману – но вот сам роман – это невероятно трудно и всё же попробуем, ринемся в пучину длинных буквенных слов.

____

Жаркое отвратительное солнце заливает Землю. Она тихо поворачивается, шершавая, своими домами и деревушками, городами и лесами (перечислений хватит). И на ней привязанные к ней – глупые – умные образованные – невежды, грубияны, скупцы и бессеребренники, все бегают и будто бы устраивают дела. Одни только пищу. Другие пищу и женщин и одежду. Третьи добывают одну славу. Или ещё и славу. И к этим третьим безусловно относится и автор сейчас написываемого произведения. Мысли его подобны всем извесным морским волнам, когда они хлюпают о берег то с большим, то с меньшим шумом. То огромные, то совсем едва слышимые и видимые. Но никогда не затихает работа волн, и точно также, всегда омывается мозг. Чувствование и ощущение жизни волнами мыслей.

Кто я? В прежние времена для этого обращались к высокому ночному небу. Спрашивали у безответных звёзд и оставались без ответа. Кто поэнергичней – прыгал-бегал в городах а кто попроще, да поленивее продолжал выходить на одну и ту же терассу, в одно и то же поле, опушку чёрного леса или какое-либо другое место. Возвышенное, или же нет, скорее и удобнее – возвышенное.

Так кто я? Опять же, переспрашивали у неба и звёзд – но молчали те. Можно было залезть в старые-новые книги и спросить у них. Кое-что, кое о ком из людей ранее бывших на земле книги знали. Но о данном субъекте – Петрове, Чехове, Достоевском книги знать ничего не знали, и там таковых не упоминалось. Добросовестных людей очень мало, и с выяснением себя многие почти всё тут же и кончали. Их занимали дела, такие маленькие и естественные, они тут же, на ходу присоединялись к любой общественной группе и профессии и добровольно тонули в интересах этих групп людей.

Вот так скушно об этом писать. Сократим: некоторые все же занимались выяснением, и немногим кое-что удалось Можно я буду утверждать, что многие книги это всё процесс выяснения себя? Я буду так утверждать.

Ну-с продолжим. Что же прежде всего мы должны.

Я должен – то есть ты должен:

о себе узнать. (Ты помнишь свои двигательные, только двигательные повести, которые ты писал. Случайности там было мало, всегда было известно, что за переставлением левой ноги будет переставлена правая, вернее согнуто колено и т. д. Можно было произвольно остановиться здесь и тогда человек стоял как сумасшетший – как называется этот вид? – стоял широко растянув ноги – можно было позабавиться и отставить.)

– Скажи-ка ты себе, кстати, автор – имеет ли для тебя значение, что ты живёшь в России?

– Ну непременно, непременно имеет.

– Русский язык великий?

– Не более чем всякий другой.

– На нём говорят многие.

– Ну и пусть. Ну и да – это прекрасно. Я рад. А вообщем, мне всё равно.

– И ты ничем не возмущён?

– Я? Возмущён? А чём?

– О господи – ну конечно строем, государственным строем.

– Если бы я видел воочию другой – я бы мог сравнить, а так – откуда я знаю.

– Не мудрствуй лукаво. Тебе же многое мешает.

– Действительно мешает, но от этого не избавишься. Да и не нужно. Я не настолько глуп, чтобы желать это для себя.

– Чего ты хочешь? Пчёл, бабочек, цветов, денег, усадьбы, замка?

– Нет.

– А чего же?

– Чего? Вот я и хочу увидеть – чего.

____

Так вот шершавая поверхность земли, продирая в воздухе борозды своими торчащими лесами, башнями, столбами, горами, натирая водух песком, водой и масля его человеческим лицами повернулась ещё.

Я в это время лежал, и мне было далеко до сарказма и церемоний. Я совершал ритуал понятный или не понятный, во всяком случае я не старался его постичь. Я оставлял его, совершал его, был единственный владелец и участник.

Всё очень просто, на тахту, диван или что это у меня, я так и не знаю, просто пружинный матрац на основании, я к нему прислонял зеркало – то есть дверцу от шифоньера с мутным жутким зеркалом, я её нашёл внизу в подъезде, в поисках досок, прислонённая к стене. Ну вот: прислонил зеркало и стал глядеть: был хорош и пожалуй юн, довольно тонок, тёмный, полоска от плавательных трусиков.

Лежал, томился, переворачивался. Кончалось лето, уже с утра была жара. Любимая возлюбленная, обожаемая спасительница долго вдалбливаемая себе в голову, в чувства, в ноги, руки и другое, в живот, во всю мякоть – её не было – любовницы, девочки, убежища, да ах – всего на свете. Она ожидалась приехать.

Я игрался с зеркалом, томно игрался. Оно длинное и широкое – чего хочешь увидишь, вот весь на боку, в паху тёмненькое, изящно спадают ноги, в месте талии тонко – грудь. Гладкое тело? Гладкое.

Неспокойно плечи, руки запрокидываешься, ёрзаешь о простынь тем, чем любят, этим им, то что совсем не стыдно. Так вот им картины внутреннего! Воспоминание лежащей на спине проделывают, измучивают. И такое ленивое томное утро А впрочем, говорить не с кем, читать не стану, так продолжается.

____

Но встаёшь. Что же мы имеем? Прежде всего очень душно. Затем комната жёлтая и маленькая, метров десять, масляной жёлтой краской, чёрная бурка часть бурки генерала Савицкого над постелью, кое-где зашитая от следов сабель[130]. Чего она не видела. Последний год под ней поцелуи, взлетающие лёгкие ноги моей возлюбленной, стоны и шопот. (Вообщем так как я все равно умру, то мне не стыдно.)

Так вот, выхожу я в коридор, условия жизни, взгляну на часы – стоят. По телефону