Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

пол-девятого (о невыносимая современность), на верёвке висит в кухне рубашка цейлонская, я её снимаю[131]. Высохла и пересохла. Белая. Куплена когда-то за 5 р. в комиссионном магазине по совету друга, большого знатока одежды какой надо. Снимаю и несу в комнату (опять путь), слегка шлёпая плетёными резиновыми вьетнамками[132]. Иду в ванну умываться и вижу что плавают в тазу две рубашки, их нужно выстирать, что сейчас же и делаю по привычке, что-нибудь механическое, пусть откроются глаза. Опять идёт он на кухню, вешает рубашки. Описывать всё это очень скушно – я бы отделался как-то так и вскользь «бытовые работы», мол – но нельзя – это имеет значение. Отнёс, повесил на верёвку, вернулся в ванную и умылся, но холодной водой, взглянул в зеркало – лицо неприятно неумытое, а волосы чешутся.

И тут увидел с радостью что ранка с левой стороны носа зажила, там на изгибе, во впадине, где место растяжения, а ты уж что-то подумал бог знает что о невероятной болезни (а он уж подумал) (а я уж подумал).

Умылся, мыло подарила Назарова, большая и крупная Назарова[133], большое и крупное, очень душистое мыло принесла в серебряной бумаге, чтоб не потеряло запах. За что принесла мыло? За то что я ей поставил заплатки на старые джинсы и их ещё подшил, зашил, убавил и я ещё за них получил тогда 3 бутылки Алиготэ больших, и мы это всё выпили не у меня, а в другом месте – там где я шил – у Феди (у Нади)[134]. Я значит был, она – Назарова, и она – Федя (Надя). Потом ещё кто-то пришёл, что-то принёс и пили, а я надел рубашку в полоску и очень хвалился собой. Но остановимся.

Умылся и пошёл в комнату вытираясь полотенцем, которое подарила масенька любимая. Такое полосатое полотенце из Голландии. Очень много предметов, грустно, но что делать – куда от них деться. Людей ведь не было – сосед один уходит на работу рано на завод, а другие – супруги-пенсионеры живут с мая по октябрь на даче. Так что людей не было. Люди (сосед Толя, 45 лет) появляются только в пятом часу[135]. Были только предметы и воспоминания. Вот и приходится их называть. Но оправдавшись последуем дальше.

Выключил я горелку в ванной или нет?[136] Но вернувшись выключил. Вспомнил разговор о преимуществах жизни одинокого человека – вспомнил и тут же забыл, в чём преимущества, никто не мешает предаваться чему? – самому себе. Ах разве я одинокий – втайне я только мечтал быть одиноким, но удавалось ли. Ведь вот любимая, возлюбленная, любовница, жена чужая, но приходит. Но жду, и по добросовестности безумия ничем кроме ожидания, ничем кроме простых предметов и ожидания, о бедный несчастный, одинокая собака, о милый, о хороший, он ждёт. Другие читают, ходят на службу – потом любовь. А он – только любовь, никакой службы. Любовь. Любовь.

Мы живём. Медоточивые салонные поэтессы, милые милые как всего мало, нужно зверское и многое. И если мир вот на меня глядит, я вижу много масок миллионы дубовых масок и везде везде как на редкой китайской фотографии длиной в два метра и узкой узкой – все китайцы несколько тысяч. Всё есть, глядят, все остаются китайцами, и по размеру одинаковы, так я вижу мир с обращёнными лицами тесто-тесно. Я не оцениваю его эмоционально – плох-хорош. Он есть. А что страна мёртвых, её обитателей не видно. Масенька, детская моя, к тебе как к арбитру, судье, оракулу. А мы тоже? И твои нежные члены (как говорили в старину) сгниют? Я знаю, но как-то плохо верю. Моя – вмещающая меня – я плохо верю что умрём и мы. Я не боюсь, вот я живу в этом городе иногда досиживаю в доме до того что выйду – машины, дымка и мгла – и не знаю что это не есть ли сон – эти машины и люди тяжело пересекающие дорогу? Всё такое простое, такие глупые предметы. Кроме твоего прихода. А помнишь на Пасху. Смешная, в смешных высоких резиновых сапогах. Легла смешная маленькая и приняла меня. Стонала. Как люблю. За что про что!

Жалею всех будущих – у них такой не будет. Не победить им как мне, студенты недоучившиеся.

Да милые салонные поэтессы. Всего мало. Многое и зверское нужно. Широким рёвом значительным героем, а не этим меланхоликом идиотом и интеллигентом. Проделана работа по низвержению. Слабость убегает уже, интеллигент берёт широкий шар и качает себе ноги-руки. Уже в то же время он не отмахивается от мудростей и глупостей Запада, а читает умно и доходчиво. Не Русь – но Земля. Не местные условия, но всегдашняя жизнь, минуя мелкие закоулки техники и окружающих новых предметов.

Уже интеллигент закрывает книгу Солженицына, и поглядывая на ещё перепуганых, говорит а я 40 года рождения, а я 45 вовсе. Ничего не знаю, ничего не видел. А Сталин, да, гений[137]. Да-да-да – сапожника сын. Вот его фотография ещё в худом шарфике.

Солж. конечно можно печатать. Или нет? Спец профессионаьная литература, о конвойных и заключённых. Как во Франции мемуары каторжника Мотылька[138]. Но зачем вспоминает, нервирует. Всё затихнет, затихло. А он чего добивается. Не береди, не береди нас не возмущай. Уж давно сменились проблемы. Вот у нас внутри уж существует неписаный кодекс американского явно происхождения, не хуже других. Как всё, хорошо чтобы автомобиль, добровольно порабощаюсь, уже стяжательство и торговля стали главными, уже если у тебя много вещей ты гордишься и тебе завидуют – а мало так ты презираем. Этого кодекса в законах нет, но ему все следуют. И он так силён, так силён. Сейчас может он благо как средство против серой нивелирующей революционности. Но немного времени – и он будет зло этот кодекс. Вот против чего например нужно обратиться.

Скажи мне о своих взглядах. Какая тоска все взгляды. Да что-то так. Противно. Но ведь иначе – кто ты. Тебя не будет видно. Говорят одно, говорят другое. Но ты-то видишь что защищать эту или другую идею человека приводит случай. Конечно вижу.

Поэтому все разговоры о внешнем – уступка себе истинному А этого поверхностного по улицам, по политике, по магазинам, хлебу, его и нет.

Я справедлив исторически. А Сталин да. Ведь он был, есть и будет, он навечно вошёл и у него все атрибуты странная внешность, отработанная до детали, усы, фуражка. Он хорошо экипирован, именно так великий человек. Претворял свои безумства. А что лучше – спокойное серое правление? Да для людей в государстве – да. Население должно жить спокойно. А для истории – она любит феномены – лучше Сталин. В пикантном огуречном костюме. Армия мощь, сила, тайны