Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

и дурмана я испытываю много стыда и думаю даже почему государство так плохо следит за своими сумасшетшими. Почему оно их не опекает и не лечит. Нас много попробуй уследи за всеми. А что делают другие в своих домах. Но чем дальше отходит происшествие тем оно менее стыдно. И уж съев либо кильки либо жареной колбасы даже либо ещё чего несложного что под рукой от прошлой еды я начинаю даже писать свежие какие-то стихи о чистой природе о человеке на этой природе стоящем о его судьбе этого человека, о мимолётном наслаждении едой на воздухе. О, что за чистые действительно и неплохие стихотворения пишу я. И никто, решительно никто не знает что происходило после вот этого стихотворения и перед написанием этого.

3-го весна

Я сделал несколько шагов по пути своего собственного осуждения понимания. Раньше эту область я обходил молчанием для себя. Пытался ли я приостановить это? Да пытался. Ровно три года у меня была жена. И уже год как её у меня нет. Это была единственная женщина. Она взяла меня к себе молодым, и я уже занимался тогда «этим», хотя ещё и не занимался искусством. Впрочем поэтом я был всегда. Три месяца ей понадобилось чтобы я преодолел себя свою суть свой ужас свой крик и как-то уже обезумев от всего толкнулся в неё своим половым членом…

Всё что я пишу мерзость и бесстыдство. Мерзость а я ведь поэт. Мне нельзя бы об этом писать. Мне бы стараться быть выглядеть чистым лучезарным мучеником но я не могу. Я не могу. Мне хочется чтобы знали знали эту историю об этом приезде в столицу и зачем только он произошёл, об этом человеке-поэте обо мне который вот живёт и это так страшно так бедственно так уродливо.

Уже во время перед тем перед женой только гуляя с ней я сказал себе что не могу быть ужасным таким и воздерживался от «этого» и ещё живя с ней я тоже не делал этого ведь я был с ней и я знал женщину и я был успешен в этом деле и я этим горжусь и мне это нравилось. Потом потом я стал писать я пытался робко потом глубже. Жена лишняя здесь была. И я остался один с «этим» способом удовлетворения себя. Нет! Бывало что и по полгода я не делал ничего плохого я расцветал и был прекрасен и ходил чист весел самонадеян упорен сочинял талантливые живые человеческие строки. Но я падал в пропасть после этого и тогда я жил бледным однако нет никогда не было так как здесь и сейчас…

Но теперь если кто коснётся моего тела – да ещё если ладонью – я же так вздрагиваю я же так боюсь… мне так неприятно.

3-го весна вечером

Вчера папан напился так сильно что упал в коридоре и полз в свою комнату. Когда происходит такое я сижу весь сжавшись и жду я боюсь тягостных разговоров. Мне трудно выглядеть нормальным человеком. Они его все ругали старшая его обругала матом. И Лена тоже что-то кричала визгливым голосом. Я принял её голос совсем спокойно. Я занимался тем, что рисовал картинку на смерть своего друга Проуторова. Он умер в моём родном городе очень внезапно от сердца. Я нарисовал его розовым человеком в подземном чёрном фоне и окружил его пунктиром. Это значит, что он мёртвый, и такую же рядом с ним нарисовал козу только она была жёлтая. Оба они были в подземном мире. Коза жёлтая потому что не подобает ей быть как мёртвому человеку розовой. Вверху на чёрном фоне подземного мира я вышил «Умер мой друг» – белой ниткой большими стёжками. Так я ознаменовал его смерть. А он в школе сидел со мной рядом.

Я думал о смерти довольно долго. Даже может до самого утра сегодняшнего дня. Но смерть была мне почти ничто я давно её рассматривал как часть своей задачи. Гораздо более серьёзна была мне жизнь. Что было делать с ней. Я жил тут и уж почти избавился от лишних тех запросов которые у меня были. Я уже стал как те о ком я знал из книг – как все эти несчастные мертвецы которым я хочу подражать которым я следую. Да я приближаюсь к ним и потому что мне уже надоела моя работа на это бессмертие которое не стоит не стоит. Право не стоит. Но я также как они делаю пишу и хотя гораздо менее прежнего но вот когда оглянусь на написанное то вижу что имею путь что развитие происходит разных тем и одной главной. Ах всем верно идёт творчество и верно но плохо идёт жизнь.

Да нет же! Я ничего не желаю. Ничего не желаю из материального. Даже злее того… я просто не хочу даже есть! Я не хочу есть! Не хочу! Не буду есть! Да но мне этого никто и не предлагает. Соотношение нормального и ненормального и создаёт «продажных» и «честных» художников. Конечно нормальным является заботиться о своей жизни, делать её сытой и удобной. Презрение к своей жизни во имя каких угодно принципов есть ненормальность. Нет ничего более сумасшетшего нежели заполнять бумагу фразами и отдельными словами не надеясь этим повлиять на жизнь свою. Или же имея мало надежды.

Да да дорогой – сознайся сам себе что ты сумасшетший. Ты тайком приехал с большим чемоданом ты не имеешь никакого права жить здесь и поэтому скрываешься от милиции. А на что ты живёшь на свои брюки которые ты шьёшь и на нищенство даже а как ты живёшь да кто ж это разумный согласится так мерзко так ужасающе бедно жить жрать дерьмо всякое холодное по 42 копейки, которое берут кошкам. Ешь ты. И стоишь в очереди вместе с дряхлыми старухами. Но у них никого нет и они вынуждены это есть а ты здоровый и молодой мог бы. И талант талант у тебя есть этого никто не отрицал никогда. Степень его отрицают. Но наличие таланта все говорят Да. Нет нет мне уже нет выхода и не было его и не будет. Лишь что-то чудесное может меня вытащить из моего положения. Только чудесное.

4-го. Утро

Первое – холод. Второе – пустота желудка. Утро. Уже кухня когда стих шум и все ушли по работам. Времени десятый час по этому времени ещё чуть темно. Пол-котлеты и пол-две картошки – всё что осталось. И на дне в баночке – одна ложка соуса – от прежних дней – от хороших дней. Съел – и кипяток в чайнике и завариваю от стакана не отнимая. Чёрный налёт на