Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

зарождающемся богословии древнееврейской религии существовал лишь один истинный Бог — всемогущий Яхве. Во Второзаконии (как и в других книгах Библии) он провозгласил политеизм грехом: «Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель…» Через иудаизм, христианство и ислам — авраамические религии — это некогда новое представление о мире, управляемом единым божественным началом, со временем станет господствующей темой религиозной жизни в Европе, на Ближнем Востоке, в Северной Африке, Центральной Азии и Новом Свете.

Но даже на ранних этапах приверженцы монотеизма столкнулись с мучительной философской проблемой: существованием зла. При политеизме трагедии можно было объяснить беспечной жестокостью враждующих божеств (ярким примером чему служит «Одиссея» Гомера, представляющая собой, по сути, один нескончаемый список подобных бедствий). Но в рамках монотеизма эта уловка уже не работала. Если Яхве всемогущ и всеблаг, почему же он допускает природные катастрофы, массовые убийства, войны и прочие кровопролития? Проще говоря, почему он позволяет несчастьям случаться с хорошими людьми?

Это вопрос, который ставится (но не получает удовлетворительного ответа) в Книге Иова, когда один из ангелов Бога поражает многострадального праведника лютой проказой, уничтожает все его имущество и убивает десятерых детей — и все это лишь для того, чтобы посмотреть, как с этим справится якобы благочестивый человек. Полный боли вопль Иова к Богу выражает вечное смятение и муку человека, который делал в жизни все правильно, но чья добродетель вознаграждается страданиями:

Тело мое одето червями и струпами,

кожа моя лопается и гноится.

Дни мои бегут быстрее челнока ткача

и кончаются без надежды...

Когда я думаю: «утешит меня постель моя,

и ложе мое облегчит печаль мою»,

ты и тогда страшишь меня снами

и видениями пугаешь меня,

так что я предпочитаю удушье и смерть,

нежели это тело мое.

Опротивела мне жизнь; не вечно же мне жить.

Оставь меня; дни мои бессмысленны.

Что такое человек, что Ты так возвеличиваешь его,

что уделяешь ему столько внимания,

что посещаешь его каждое утро

и каждое мгновение испытываешь его?

Божественный помощник, обрекающий Иова на мучения, — не кто иной, как Сатана. Но здесь он еще не играет своей более поздней роли «ужасного царя, запятнанного кровью человеческих жертв и слезами родителей» (как описывал его Мильтон). В Книге Иова, как и во всей Еврейской Библии, Сатана выступает в качестве главного обвинителя при божественном суде — важного, пусть и неизбежно зловещего члена ангельской свиты Бога. (Его имя происходит от древнееврейского ха-сатан, что означает «обвинитель»). Его главная задача — испытать духовную стойкость Иова, а не заставить его страдать ради самого страдания. Лишь гораздо позже, в Откровении, Сатана принимает облик драконоподобного существа, одержимого идеей уничтожить царство Божье.

Как утверждают Т. Дж. Рэй и Грегори Мобли в своей книге 2005 года «Рождение Сатаны: прослеживая библейские корни дьявола», эта трансформация образа Сатаны возникла из глубокой психологической потребности разделить единого Бога Еврейской Библии на две составляющие — всемогущего Царя царей, внимающего человеческим молитвам, и демона, на которого можно возложить вину, когда эти молитвы остаются без ответа. Слегка обойдя строгие правила монотеизма и допустив существование подчиненной, но злокозненной сверхчеловеческой сущности, христиане смогли найти ответ на леденящий душу вопрос пророка Амоса: «Бывает ли в городе бедствие, которое не Господь сотворил?» — ответ, который не так сильно парализовал их экзистенциальным ужасом.

Семена этой трансформации Сатаны были посеяны во времена Вавилонского пленения — в период, когда идея монотеизма окончательно утверждалась в каноне Еврейской Библии, а иудейские книжники лихорадочно искали объяснение тому, как Яхве мог позволить Навуходоносору II изгнать их из Иудейского царства. Вавилонское пленение также совпало по времени с распространением религиозного дуализма, созданного древнеперсидским пророком Заратустрой, основателем зороастризма, который рассматривал бытие как борьбу между светом и тьмой. В зороастризме бог света (Ахура-Мазда) борется за господство со «злым духом», известным как Ахриман; в этой битве участвует христоподобная фигура спасителя (Саошьянт), а сама она завершается эсхатологической развязкой, живо напоминающей Апокалипсис.

«Подобного рода повествования были призваны объяснить крушение надежд народа, который не мог примирить свои бедствия со своим богословием, — заключают Рэй и Мобли в «Рождении Сатаны». — Если потомки Авраама и Сарры состояли в завете с Архитектором Вселенной, то почему их культурное и политическое достояние было попрано вереницей ближневосточных тиранов? Иудейские апокалиптики ответили на этот сложный вопрос созданием новой теории. Они выстроили ее из фрагментов еврейского фольклора, загадочных библейских стихов и мифов соседних народов. Эта теория раскрывала действие космического заговора во главе со сверхъестественным криминальным гением (Сатаной), который управлял обширной зловещей сетью демонических сил, стремившихся на каждом шагу сорвать осуществление божественного замысла».

Это мрачное видение мира. И тем не менее оно сулило счастливый конец. Как отмечал Норман Кон в своем фундаментальном исследовании средневековых милленаристских культов 1957 года «Погоня за Миллениумом», отнюдь не случайно самые ранние апокалиптические видения в Библии — пророческие сны, описанные в Книге Даниила, — были зафиксированы в период мук и потрясений Восстания Маккавеев. Революционная эсхатология Даниила позволяла иудеям верить, что их страдания не напрасны: обрушившиеся на них бедствия были лишь предвестниками грядущего космического противостояния, в котором святые Всевышнего восстанут в самый последний момент, чтобы сокрушить Сатану и основать вечную земную утопию.

Века спустя ту же тему подхватили христиане — в гораздо более зловещих тонах — в Откровении, которое некоторые исследователи трактуют как аллегорический комментарий к римским гонениям на христиан, датируемым первым веком нашей эры. В конечном итоге она нашла свое отражение и в эсхатологии исламистов, полагающих, что джихад и мученичество подтолкнут мир к единому государству-раю под властью шариата, очищенному от плетущих заговоры неверных.

Этот анализ объясняет, почему конспирология и милленаризм часто идут рука об руку: и то, и другое ставит факт человеческого страдания в центр человеческого бытия. Конспирология — это стратегия объяснения причин этих страданий. Милленаризм — способ наполнить их смыслом: как только наши слезы и кровь наполнят некую космическую чашу, весы истории качнутся, и Новый Иерусалим распахнет свои врата.

Наследие дьявола

Не считая христианских проповедников конца света, для которых конспирология и Священное Писание зачастую суть одно и то же, лишь немногие из встреченных мною сторонников теории заговора являются традиционными, строго соблюдающими обряды прихожанами основных христианских конфессий. В полном соответствии со своим глубоким скептицизмом