Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

но обманываться ею не стоило: так затихают не в покое, а когда отучились подавать голос. Ломали этих людей давно, годами, пока привычка к страху не въелась в самую кость. Дети, двое младших, ели быстро, не поднимая глаз, и затихали каждый раз, когда отец брался за бокал. Тех самых детей я утром и вызвался отсюда вытащить. Теперь глядел на них через стол и видел, что одного, похоже, спасать уже поздно. Младший, подросток лет тринадцати, косился на старшего брата и перенимал у него посадку головы, разворот плеч, ленивую барскую медлительность жеста. Учёба шла прямо за ужином, и шла успешно. На моих глазах в доме подрастал второй такой же, и мать, сидевшая напротив с пустой улыбкой, проигрывала эту тяжбу год за годом.

Старшего звали Пётр, наследник. Он сидел развалясь, по-хозяйски, и весь вечер искал случая показать отцу, какой из него вырос отменный хозяин.

Случай не заставил себя долго ждать.

Молодая служанка, разливая вино, пролила несколько капель на скатерть у его прибора. Малость, которую другой не заметил бы. Пётр перехватил её руку за запястье, вывернул так, что она охнула, и держал, косясь на отца. Проверял, видит ли тот.

— Криворукая идиотка, — процедил он, и в голосе была не злость даже, а старательность, надрыв человека, который играет жёсткость, потому что своей в достаточной мере у него ещё нет. — завтра же тебя поучат, как господам прислуживать.

Он отпустил её запястье, толкнув, и обвёл стол взглядом, ожидая одобрения. Прежде всего — отцовского.

Юсупов одобрения не дал. Он поморщился, едва заметно, и отвёл глаза к своему бокалу, и в этом коротком движении было больше презрения, чем в любом окрике. Сын перестарался, спорол горячку, превратил пустяк в дурное представление перед гостем; отец это видел, и брезговал. Не жестокостью брезговал. Расточительностью. Тем, что мальчишка шумит там, где настоящий хозяин управился бы одним жестом, не повысив голоса.

Пётр поймал эту гримасу. Я следил за ним и видел, как он её засёк, как погас, как заёрзал, ища, чем бы немедленно её перебить, заслужить иной взгляд. Капкан был устроен так, что выхода из него не было: чем сильнее сын тянулся к отцовскому одобрению, тем вернее ловил отвращение, и тем сильнее тянулся снова.

Я ел молча, и перед глазами стоял тот самый герб над заводскими воротами, о котором я думал ещё днём. Днём я прикидывал, как далеко скатился холёный делец от предка-героя. Теперь, за этим столом, видел ступень ещё ниже. У дельца, при всей его хватке, вырос крикливый наследник: спесь перенял, ума — нет, жестокость — есть, расчёта — нет. От осинки не родятся апельсинки. Огонь этого рода не просто выгорел — он тлел всё слабее из колена в колено, и Пётр был его последним, самым жидким отсветом.

Девушка ушла за вином, прижимая к боку больную руку, и я отметил её, как отмечал за день многих, кто был достоин совсем иной жизни.

Спать меня уложили в дальнем крыле, в покоях, обставленных с тем же сдержанным достатком, что и весь дом. Я разделся, погасил верхний свет и лёг, но заснуть не успел. В дверь скользнули без стука.

С лёгким интересом ожидая убийцу, я оказался разочарован.

Девушка. Молоденькая, лет восемнадцати, с тяжёлой русой косой, переброшенной на высокую грудь и лицом, на котором не было ни кокетства, ни охоты — одна пустая покорность. Не та, что разливала вино, другая, и одета она была в одну ночную сорочку, тонкую, не для осенней ночи, а для одного-единственного дела. Она затворила за собой дверь, прислонилась к ней спиной и через миг полупрозрачная сорочка скользнула на пол. Девушка опустила глаза, ожидая.

Подарок. Выродок Юсупов прислал мне подарок…

Я не сразу понял, что это проверка, а поняв, едва не усмехнулся в темноту. Старик не оставлял попыток измерить меня по себе. Днём прощупывал, далеко ли зашла моя разведка. Теперь прощупывал, далеко ли зашёл мой идеализм. Великий князь ходит по заводам, морщится на синяки крестьян, толкует про волю да про достоинство, а ну как подсунуть ему ночью красивую подневольную девку? Откажется ли? Или окажется таким же, как и все, и можно будет завтра, на дебатах, глядеть на него уже без всякого почтения, как на лицемера, который других учит совести, а сам красивой девки не упустит?..

— Оденься, — приказал я.

Она вскинула на меня глаза, и в них плеснул чистый, животный страх. Не стыд. Страх.

— Не по нраву ли я вам, барин? — выговорила она шёпотом, и руки у неё дрогнули, готовы угодить, лишь бы не вышло, чего она боялась пуще всего.

— Оденься, — повторил я твёрже. — И сядь вон там. Никто тебя не тронет.

Она послушалась и опустилась на край скамьи у стены, сжавшись в комок, не понимая, что за беда на неё свалилась и чем эта беда обернётся к утру.

— Слушай меня. Дело не в тебе, девочка. Мне не по нраву, когда живого человека под страхом загоняют в чужую постель, как вещь, которую можно подарить и забрать.

Она глядела на меня, не веря. За годы службы в этом доме её, должно быть, ни разу не миновала рука, которая не била и не брала силой.

— А чтоб тебе не влетело, — добавил я, — поутру скажешь им, что было всё, как велели. Что князь остался доволен и продержал тебя до рассвета. Так будет вернее. Уходи и спи спокойно.

Она кивнула, всё ещё не понимая.

— И вот ещё. Поверишь сейчас или нет — дело твоё, но скоро тут многое переменится. И вот этого, — я повёл подбородком на дверь, на весь спящий за ней дом со всеми его грехами и мерзостью, — этого больше не будет. Запомни, что я сказал.

Больше я ей ничего не объяснял. Объяснять перепуганной девчонке расклад было незачем, да и не поняла бы она этого. Вскоре она покинула комнату, а сам я лёг и уснул быстро, вполуха сканируя обстановку, по давней походной привычке.

Утром я поднялся затемно, оделся, побрился у зеркала холодной водой, не торопясь, и осмотрел в зеркале человека, которому сегодня предстояло при всём Содружестве разбить Юсупова на его же поле. Выражение лица было ровным, уверенным. К дебатам я был готов давно.

Закончив, глянул на часы. Прикинул время. На Рыбинском сейчас уже светало, и брат выводил Стрельцов на воду.

Синеус начинал