Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

Глава 14

Утро на Рыбинском море выдалось серым и низким, и барон Стефан Пожарский встретил его стоя на платформе из шести судов, стянутых бортами в одно неповоротливое целое.

Под ногами вздрагивали доски, перехлёстнутые тросами и скобами. Рыбинское море, не море вовсе, а когда-то разлившаяся паводком Волга, что проглотила целый городок, лежало под платформой мутной, тяжёлой массой, и где-то в тридцати метрах под килем, в утонувшей церкви и утонувших избах, ждало гнездо. Синеус положил ладонь на обломок хрящевой пластины Стриги, привязанный к поясу. Холодный, шершавый кусок брони служил ему якорем: через него остеомантия раскрывалась шире, и кости под толщей воды читались внятнее.

За спиной командира расчёты разбирали палубу на сектора, и делали это без единого лишнего слова. Огневые пары вставали по сцепленным бортам там, где барон расчертил их ещё на бумаге: первый номер с пулемётом к планширю, второй на полшага позади, с запасными лентами под рукой. Десятники проходили вдоль строя, проверяя, и проверять, по правде, было нечего. За три месяца единые протоколы вросли в людей так глубоко, что расчёты разбирались по местам без команды и без суеты, точно хорошо пригнанный механизм. Гидроманты держались отдельной кучкой у кормы, бледные и сосредоточенные, и один из них уже пробовал воду ладонью, прислушиваясь к чужой стихии. Рядом стыли криоманты, и от их рук тянуло знобким холодком даже сквозь брезент курток. Корпус, который Пожарский сшивал из разнобоя шести полков, стоял перед ним готовый и ждал отмашки.

Он закурил, выпустил дым в стылый воздух и оглядел свою сцену.

Военные корабли из немногочисленного ярославского и костромского флота оттесняли к берегам купеческие баржи и суда, что не успели уйти ранее. Капле́й[1], которого барон ещё накануне добыл у военной флотилии, разводил их в стороны без церемоний, и купцы на палубах крестились, не понимая, что за чертовщина творится на их торговом пути. Один шкипер, рыжебородый, перегнулся через фальшборт и смотрел, открыв рот, на ряд военных лодок, гидромантов в их числе, и на командира в куртке с сигаретой в зубах. Синеус коротко усмехнулся. Зрелище, что и говорить, для торгового человека невиданное.

— По местам! — бросил он, и амулеты на шее офицеров дрогнули в ответ.

Операция началась по плану.

Суда сбросили концентрат точечно над окраинами утонувшего городка. Гель Зарецкого, переработанная Дымянка, при встрече с водой расходился взвесью, и гидроманты держали эту муть и гнали её внутрь, по улицам, по проулкам между утонувших срубов, к самому центру. Вели поток в связке, передавая его от мага к магу, и там, где один уставал держать течение, его подменял сосед, не дав мути расползтись. Вода побурела. Первые твари полезли наверх, по затопленным коридорам, выдавленные едкой взвесью, — ошалелые, облепленные илом и ракушками, с отваливающимися на ходу пластинами. На отмелях, в огневых мешках, их встречали тепло, но вовсе не хлебом и солью.

Тварь выволакивалась из бурой воды на илистый склон, ослеплённая, с разъеденной гелем мордой, скребла клешнями по топкому берегу и подставлялась вся, от загривка до брюха, ещё прежде чем находила, куда ползти. Огневые пары держали этот срез отмели под перекрёстным огнём и раньше времени не открывались: под водой свинец вяз и почти не брал, оттого ждали, пока та вылезет целиком, и только тогда первый номер давал длинную очередь, по сочленениям, по мягкому стыку меж пластин. Хрящевая броня местами держала пулю; тогда свинец высекал из панциря искры и костяную крошку, тварь дёргалась и лезла дальше, а второй номер уже смещал прицел ниже, под сустав, и валил её на бок. Добивал чаще Стрелец со штуцером или огнемётчик: короткий язык пламени по облепленному илом хребту, и Бздых оседал, дымясь и шкворча у самой воды. На каждый десяток шагов берега приходился свой расчёт и своя растущая груда подёргивающихся туш у кромки. Никто не суетился, никто не палил впустую.

Синеус прошёлся взглядом по линии. Ни один ствол не бил вхолостую, ни один не лез в чужую полосу; то, что он вбивал в людей последние месяцы, не давало им сбиться и в этой ровной, будничной мясорубке у воды. Несло палёным, тиной и сладковатой гнилью разъеденного нутра, и к этому смраду здесь притерпелись все, кроме купцов на отжатых к берегу баржах.

Барон проводил остеомантией одного Трухляка от самого дна. Тот шёл вверх по утонувшей улице, спотыкаясь о затопленные брёвна, гель выедал ему некротические рецепторы, и тварь рвалась прочь от боли, поднимаясь наверх, к свету. Скелет её Синеус читал внятно, до последнего хрящевого нароста. Трухляк выбежал на отмель, ослеплённый, и тут же напоролся на залп. Барон отпустил его кости и перевёл внимание дальше. Один из сотен. Стрелецкий корпус работал, как надо.

На волжском участке, выше и ниже Рыбинского моря, бушевал огонь.

Криоманты к тому часу уже сковали мелководье до дна, оставив незамёрзшие коридоры, и по этим коридорам, спасаясь от магии, побежали твари — прямо на выходы, где их ждали. Лёд служил здесь не оружием, а изгородью. Морозом колонию было не извести, и криоманты и не пытались это сделать. Они лишь сгоняли Бездушных с насиженных глубин, выдавливали их туда, где на самой кромке, монстров уже ждал огонь.

Именно здесь сражались рыцари Ордена Чистого Пламени. Те самые, что не так уж давно стояли с Синеусом плечом к плечу под Детройтом, и которых он сам, помня их выучку, выпросил у Дитриха на эту охоту. Вёл их комтур Бронислав Стойкий, белорус, отданный в послушники ещё мальчишкой и поднявшийся в Ордене до своего чина. Со Стрельцами он говорил на одном, понятном без толмача наречии, и оттого магия рыцарей и свинец стрелков на волжском участке складывались в единый ритм без накладок и без той ревнивой грызни, что обычно отравляет работу чужих друг другу отрядов.

Работали они звеньями, слаженными тройками: один держал защитный барьер, второй орудовал зачарованным клинком в ближнем бою, не подпуская врагов ближе, а третий прикрывал собратьев и добивал тварей магией; и серебряный орденский крест темнел на сюрко под брызгами крови и воды. Зрение рыцарей изрядно отличалось от зрения обычных Стрельцов. Пироманту, например, открывалось тепло живого мира, а у самой кромки незамёрзшего прохода в этом тепле зияли провалы стылой пустоты, мертвее окружавшего их льда; по ним, по холоду, которого внутри живого быть не может, такие маги и читали тварь, ползущую наверх вслепую, прежде чем та выламывалась на свет.