Зов лисы - Валерий Сергеевич Горшков

советского кроя — просто и практично. Находя нужную ему строчку, он отходил к подоконнику, проверял застёжки кожаного портфеля, а затем возвращался и снова изучал табло. Его петля действий оказалась очень короткой и заполненной волнительным ожиданием.

Статная девушка в платье с кринолином у выхода давала какие-то распоряжения услужливому мужчине, державшему её саквояж. Их беседа, просто обязанная быть короткой, по какой-то причине никак не заканчивалась. Мужчина без устали кивал с подобострастной улыбкой через каждые три фразы.

На соседнем кресле, перехватывая друг у друга карманную приставку, в гоночки играли двое подростков, разодетых в несочетающиеся по нынешним меркам между собой вещи, что указывало на 2000-е годы их попадания в Маналу.

Но были и современники Агаты — те, кого она даже не замечала в привычной жизни. На контрасте с остальными они сразу бросались в глаза своей мешковатой одеждой, привычкой лезть напролом в самую толпу, отстранёнными взглядами, устремлёнными под ноги или в телефоны с лентами новостей, которым никогда не было суждено обновиться.

Если поначалу циклы поведения бросались в глаза только у отдельных умерших, то чем больше Агата за ними наблюдала, тем отчётливее видела повторяющиеся действия у каждого. И во многих совсем не присутствовало логичности, но никто этого не замечал.

Особенно странным казался мужчина в ватнике. Он спешно заходил в зал, останавливался на самом видном месте в его центре, охлопывал карманы и бросался назад в дверь. А через минуту возвращался и повторял все действия в точности, даже наступая на те же плитки на полу.

У задумчивой женщины возле автомата с напитками звонил телефон, она принимала вызов и, услышав одно-два слова, нервно сбрасывала, возвращаясь к выбору напитка. И так снова. И снова. И бесконечный раз снова.

Жизнью, даже загробной, такое запертое в моменте существование было сложно назвать. Это больше походило на подражание жизни, её имитацию. Бесперспективность существующей вне времени Туонелы заполняли миллиарды воспоминаний о самых заурядных, рутинных моментах. Покупка билетов, проверка времени на телефоне, ожидание готовности кофе из аппарата и прочие мелочи, свои для каждого, крутились по кругу.

Не в силах больше наблюдать за механическим бесцельным взаимодействием обитателей Маналы, Агата встала и, продираясь через плотную толпу холодных спин и локтей, направилась к платформе. На неё как раз вот-вот обещали подать автобус.

Автобус до Ведлозера оказался полупустым — в него вошли всего несколько человек, хотя у кассы Агата слышала, что рейс пользовался спросом. Видно, большинство пассажиров так и остались в здании вокзала дальше покупать билеты, ждать автобуса и сверяться с расписанием.

Отсутствие большого количества пассажиров создало иллюзию привычной по миру живых нормальности. Рассевшиеся отдельно друг от друга пассажиры не производили никаких явных действий. Только пристальное изучение позволяло заметить в них ту же цикличность, что и у остальных обитателей Туонелы.

Женщина на переднем, повёрнутом к остальным сиденье боролась с дремотой. Её веки смыкались, она сопротивлялась и отмаргивалась. И эти отмаргивания через минуту повторялись в точности.

Подросток, сидящий по другую сторону прохода от Агаты, переписывался с кем-то в мессенджере с устаревшего лет на десять телефона. Читал сообщение, набирал своё, отправлял, получал ответ, снова набирал. Пальцы проворно бегали по экрану с небольшими передышками. Диалог уползал вверх по дисплею закольцованной лентой с картинкой-котиком, обсуждением тягостной разлуки и сообщением о том, что парень наконец сел в автобус.

Наблюдая за подростком и пытаясь подсмотреть его сообщения, Агата поняла, что у всех в этом коротком отрезке бытия существовала и вся остальная жизнь. У каждого была причина куда-то ехать, они планировали свои действия по прибытии, обладали мечтами и беспокоились о близких.

В каком-то смысле их загробная жизнь была прежней, но с одним нюансом, заметить который для них не представлялось возможным. И нюанс этот заключался как раз в цикличности, не оставляющей между повторами места для паузы, достаточной, чтобы задаться вопросом: «Где я и почему тут всё так?»

Сама возможность наблюдать за петлями со стороны вдруг показалась Агате непростительным вмешательством в заведённый здесь порядок. Если бы не предыдущий опыт перемещения между Калмарантой и Петрозаводском, она даже могла бы подумать, что Автобус никогда не приедет в Ведлозеро. Но он приедет вовремя по расписанию. А ведь все эти пассажиры вокруг добраться до конечной точки маршрута не должны были — им следовало пребывать внутри собственных маленьких циклов в бесконечной дороге.

Агата не обратила внимания, что произошло с приехавшими вместе с ней из Калмаранты, а теперь гадала, насколько сильно на стройность событий в Манале влияло её присутствие. Что ждало этого парня, который, наконец, после десятилетия в пути, приехал?

Скоро, с появлением автостанции за окном, пришёл и ответ. Когда двери открылись, никто не двинулся с места. Этого водитель и не потребовал. На Агату он тоже не взглянул даже через зеркало, но сразу же закрыл дверь, едва она сошла. Ни ехать дальше, ни разворачивать автобус он не собирался.

Отойдя от остановки на несколько метров, Агата обернулась. Автобус вместе с ехавшими в нём пассажирами исчез. И тот подросток с телефоном, наверняка перед этим в очередной бессчётный раз написавший о том, что отправился в дорогу, даже не заметил, что побывал там, куда так сильно хотел попасть.

Ведлозеро после Петрозаводска показалось тише и примитивнее. Петли местных жителей были ещё проще, чем в городе, сводились порой до одного бесконечного действия. Мужчина во дворе своего дома безостановочно крутил рукоять колодца, а ведро всё не поднималось и не поднималось. Цепь лязгала о цилиндр ворота, наматывалась, но не делала его толще.

Девочка в синей кофте качалась на привязанной к старому раскидистому вязу дощечке беспрерывным маятником — без пауз и толчков ногой, сохраняя идеальную для разгона амплитуду. А чуть поодаль от неё женщина в традиционной карельской одежде восемнадцатого века — синем сарафане и вышитом чепце — доила корову.

И тут Агата поразилась всей безупречной простоте и одновременно продуманности загробного существования в Манале. Циклы были идеальной системой социальной адаптации: чтобы миллиарды умерших в разные эпохи людей не сходили с ума от осознания своей смерти и непонимания друг друга из-за цивилизационных разрывов, само загробное пространство распределило их по временным нишам в рамках одного и того же пространства. Каждый существовал в своём коротком закольцованном сценарии из своей обычной жизни — таком, который исключал сильные потрясения и тревоги.

Люди разных эпох не пересекались — они существовали рядом, даже не замечая друг друга, запертые каждый в своём микромире. С их точки зрения всё вокруг соответствовало их времени. И