Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

не задает их в качестве особого идеального объекта, а между прочим и тихонько, под сурдинку заменяет знания языком и выражениями языка и дальше все время говорит об одном как о другом, о знаниях — как о языке, а о языке — как о знаниях. Может быть, это оправданно или даже необходимо. Может быть, только так и нужно делать, но это должно быть объяснено и сказано. Во всяком случае, нам представляется, что это один из важнейших пунктов, требующих специального и детального обсуждения. По сути дела, это вопрос о характере и природе того идеального объекта, с которым имеет и должна иметь дело логика. В своем теоретическом анализе, критикуя исходные понятия формальной логики[122], мы подчеркиваем, что замена знаний как объекта изучения языком происходит не случайно, а обусловлена возможностями средств традиционной формальной логики и всей истории ее развития.

Но в этом же предложении есть еще одна не менее важная и принципиальная подмена. «Исследование научных знаний» превращается в «исследование и усовершенствование языков науки». Когда мы говорим об исследовании научных знаний, не затрагивая их усовершенствования, то это не создает никакой опасности потери логического предмета, перехода в область, чуждую логике. Когда мы говорим об исследовании знаний, то это собственно научная задача, и решение ее предполагает, что знания, которые будут исследоваться, уже выработаны и существуют в специальных науках. Когда мы говорим об усовершенствовании языков, то это уже не научная, а инженерная задача, и решение ее предполагает уже иные средства и процедуры анализа, нежели средства и процедуры собственно научного исследования.

Кстати, именно на таком объединении задач — исследования и усовершенствования — Зиновьев в дальнейшем строит свое различение различных задач логики — внутренних и внешних, прикладных.

Зиновьев полагает, что аспекты, в которых можно исследовать и усовершенствовать языки науки, общеизвестны. Нам представляется, что это отнюдь не так и что именно этот вопрос подлежит детальному обсуждению.

4. Два ограничения — «снизу» и «сверху» — накладывает Зиновьев на эту работу.

«Научные языки возникают на основе обычного языка и не могут существовать без последнего, а подавляющее большинство выражений обычного языка вырабатывается, усваивается и употребляется в процессах, не поддающихся достаточно полному и адекватному описанию в рамках логики». Кроме того — и это Зиновьев считает даже более глубоким и важным соображением, — «в рамках самого научного исследования приходится многие термины и суждения образовывать теми же путями, какими образуются выражения обычного языка, можно сказать — дологическими средствами, получать знания, которые в рамках логики в лучшем случае могут быть лишь названы или описаны в крайне схематичной форме» [Зиновьев, 1967, с. 17].

На первый взгляд, это очень здравое суждение. Но чем больше мы в него вдумываемся, тем больше обнаруживаем смешения понятий и неточностей.

Сначала создается впечатление, что речь идет о терминах и суждениях науки вообще. По-прежнему удивляет отождествление терминов и суждений со знаниями, но это мы оставляем в стороне, как уже отмеченное выше. Если взять эти термины и суждения, то кажется странным замечание о том, что они образуются с помощью дологических средств. Ведь логические средства — это средства образования логических знаний о знаниях всех других наук. Для логики безразлично, какими путями и на основе каких средств были образованы эти знания. Пользуясь своими логическими средствами, она должна проанализировать и изобразить эти средства и методы, какими бы они ни были; логические они или дологические, это, повторяю, совершенно несущественно и никак не должно сказываться на логическом анализе.

Правда, можно подумать, что Зиновьев в этом высказывании имеет в виду нечто другое. Известно, что логические знания влияют на процессы выработки любых других научных знаний, поскольку они задают норму и образец строения этих знаний. Например, Н. С. Курнаков, внимательно читавший философские работы, использовал логические знания о функциональных понятиях, выработанные Э. Кассирером и другими, при создании своих понятий о так называемых металлических соединениях. Точно так же А. Лавуазье, строя свою химическую теорию, ориентировался на существующие в то время логические знания, в частности на логические представления Э. Кондильяка, и в соответствии с ними строил все специальные понятия. В этом плане, наверное, можно говорить о специальных научных знаниях, выработанных почти без участия этих средств, с одной стороны, и выработанных при использовании весьма развитых логических средств, с другой, то есть в этом смысле о дологических и логических знаниях. Но тогда отношение логических средств и логического анализа к тем и другим будет прямо противоположным тому, которое фиксирует Зиновьев. Наверное, дологические знания будут более простыми и более доступными анализу, чем логические, если только не предполагать, что специальные научные знания точно и непосредственно реализуют логическую норму.

Констатировав существование «дологических знаний», Зиновьев делает вывод, содержащий как правильные, так и неправильные утверждения, но в обоих случаях не связанные с предшествующим. Он пишет, что «в результате при осуществлении логического анализа науки приходится многое принимать как не подлежащее дальнейшему анализу» [Зиновьев, 1967, с. 17]. Это неверный вывод, ничем не обоснованный и ни из чего не вытекающий.

Но сразу вслед за этим Зиновьев утверждает другое, хотя и рассматривает его как пример предшествующего: «Приходится допускать, что люди умеют в предложениях выделять термины и логические знаки, различать субъекты и предикаты, фиксировать некоторые первичные отношения и т. п.» [Зиновьев, 1967, с. 17].

Это совершенно правильно. По сути дела, Зиновьев здесь показывает противоположное тому, что он утверждал выше, то есть что логические знания здесь участвуют в человеческой работе. Но нам важно даже не столько это, сколько само признание, что логику в его анализе приходится допускать, что люди, строя какую-либо мысль, многое дополнительно понимают и знают и что это понимание и знание участвует в процессах мышления и рассуждения. Таким образом, Зиновьев подтверждает то, что мы в своих работах фиксировали как основное противоречие метода современной формальной логики и лингвистики.

Из предыдущего опять делается неправильный и необоснованный вывод о том, «что все рекомендации, которые может давать логико-математическая теория научных знаний конкретным наукам, имеют условный характер» [Зиновьев, 1967, с. 17]. Любые рекомендации, так же как и любые знания, имеют условный характер, но это вытекает не из тех оснований и условий, которые были выше названы Зиновьевым, а из абстрактности и односторонности любых знаний. Если же фиксировать специфическую особенность логических знаний, заключающуюся в том, что они не учитывают процессов понимания знаковых текстов и придание им определенного смысла, то из этого надо было делать значительно более радикальные и дальше идущие выводы.

Задачи логики

[123]

Для того чтобы решить вопрос о перспективах развития логики,