Хранитель - Тим Волков

— Дай-ка я, — я подошёл ближе, взял поводья сам, заговорил тихо, спокойно, вспоминая давешний опыт с медведем — правда, куда менее опасный на этот раз случай. — Ну же, иди, не бойся… Вот так, потихоньку…

Лошадь, будто прислушавшись, всё же тронулась с места, осторожно перебирая копытами по камням, и через несколько напряжённых минут подъём остался позади.

— Гарпанча! — я утёр вспотевший лоб, оглядывая растянувшуюся, но всё же не сбившуюся колонну. — Далеко ещё до брода?

— Версты полторы, — тунгус, шедший чуть впереди, обернулся. — Там приток, неширокий, да быстрый. Перейти можно, только течение сильное — груз в руках держать крепче.

— А глубоко?

— Нет, по пояс, местами по грудь, — Гарпанча пожал плечами. — Смотря, где переходить. Я знаю место, по колено нам будет.

Я невольно нахмурился, прикидывая, как половчее переправить и людей, и лошадей с поклажей через неспокойную воду. Дело нехитрое само по себе, да только время поджимало — не хватало ещё застрять на переправе до самой темноты. Как бы мост потом не пришлось строить.

— Хорошо, — я кивнул, — веди к броду. Там уже на месте разберёмся, как переправляться.

Колонна вновь тронулась в путь — теперь уже вниз по пологому склону, среди редеющего леса, откуда уже доносился отдалённый шум быстрой воды.

— Дядя Саша! — Пелагея нагнала меня, слегка запыхавшись, но всё такая же оживлённая. — А брод — это ведь тоже интересный кадр выйдет! Люди, лошади, вода бурлит… Надо будет сделать снимок. Для истории.

— Только осторожнее там, — предупредил я. — Не вздумай с аппаратом в воду лезть, утопишь ещё, не дай Бог.

— Ну что вы! Я с бережка сниму, — барышня фыркнула, впрочем, глаза её уже загорелись предвкушением нового удачного кадра.

Шум воды впереди становился всё отчётливее, а вместе с ним нарастало и лёгкое напряжение — переправа всегда дело хлопотное, а ну как кто оступится на стремнине, а ну как груз подмочит, а ну как время потеряем больше, чем рассчитывали…

Я тряхнул головой, отгоняя лишние тревоги. Пока всё шло, в общем-то, неплохо — бурелом миновали, крутой подъём одолели, лошадь удалось уговорить. Обычные тяготы пути, не более того.

Оставалось надеяться, что и брод дастся так же легко.

* * *

Спустившись с пригорка, колонна вновь потянулась через редколесье — и вот тут, краем глаза, я вдруг уловил в стороне какое-то движение.

Тень. Быстрая, мелькнувшая среди густого подлеска, там, где заросли багульника смыкались особенно плотно.

— Стой! — я вскинул руку, останавливая колонну.

Люди замерли, разом притихнув. Кто-то потянулся к оружию, кто-то настороженно завертел головой.

— Что там, хозяин? — Гарпанча, оказавшийся рядом, тоже всмотрелся в указанном направлении.

— Не знаю, — я прищурился, вглядываясь в переплетение веток. — Показалось, что ли… Вроде тень мелькнула.

Все замерли в напряжённом ожидании, вслушиваясь в тишину тайги. Даже птицы, казалось, примолкли на миг.

Секунды тянулись томительно долго.

Тень… а ведь это мог быть кто угодно. Враги? Казалось, тут кроме них никого и нет. Огнев? Хунхузы? Кто-то еще? Конечно, можно сказать, что у страха глаза велики, но… Нужно быть внимательным и осторожным.

Из чащи с шумным хлопаньем крыльев вырвалась какая-то крупная птица — не то глухарь, не то тетерев — и, с треском ломая ветки, унеслась прочь, в глубину леса.

Колыванов позади облегчённо выдохнул:

— Тьфу ты, напугала, окаянная!

— Вот и вся тень, — Гарпанча усмехнулся, явно довольный столь простым объяснением. — Птица кормилась, а мы спугнули.

Мужики вокруг тоже заметно расслабились, кто-то нервно рассмеялся, снимая напряжение шуткой.

— А я уж думал — снова какой зверь, — протянул Митрич, отирая лоб. — После давешнего медведя чего только не примерещится.

Я тоже кивнул, соглашаясь — объяснение выглядело более чем разумным, птица есть птица, чего уж тут. И всё же…

Что-то внутри упорно не желало успокаиваться до конца. Неприятное, тревожное чувство, засевшее где-то под ложечкой, никуда не делось, хотя рассудок и твердил — пустое, показалось, обычная лесная живность.

Я ещё раз всмотрелся в чащу — плотную стену кустарника, за которой ничего уже было не разглядеть. Ничего подозрительного. Ни звука, ни шороха, только обычный лесной шум.

— Идём дальше, — произнёс я. — Только… поглядывайте по сторонам, братцы. Мало ли.

Колонна вновь тронулась, но теперь уже с некой опаской — люди то и дело косились на заросли, будто ожидая новых сюрпризов.

Не прошли мы и сотни шагов, как впереди раздался сдавленный вскрик и глухой удар.

— А-ай, чёрт!

Один из мужиков — рыжеватый, из недавно пристроившихся к артели, Данила, кажется, — со стоном осел на землю, схватившись за ногу.

— Что случилось? — я поспешил к нему, чувствуя, как тревога, до того смутная, обретает вполне конкретное направление.

— Корягу не заметил, — мужик болезненно скривился, пытаясь ощупать лодыжку сквозь сапог. — Подвернул, кажись…

— Ну-ка, дай глянуть, — я присел рядом, осторожно ощупывая пострадавшую ногу. Данила зашипел от боли, но серьёзного, судя по всему, ничего не случилось — не перелом, слава Богу, а обычное растяжение.

— Идти сможешь? — уточнил я.

— Попробую… — мужик неуверенно поднялся, опираясь на подставленное плечо товарища, но тут же охнул, стоило перенести вес на больную ногу. — Не, хозяин, не выйдет пока. Болит сильно.

— Ладно, — я оглядел колонну, прикидывая обстановку. — Привал, братцы! Полчаса передохнём, ногу перевяжем как следует, да и людям заодно отдышаться не помешает.

— Дядя Саша, у меня йод есть, в саквояже! — тут же встрепенулась Пелагея, подбегая с неизменной сумкой через плечо. — И бинты чистые.

— Вот это по-хозяйски, — я одобрительно кивнул. — Неси. Йод, правда, вряд ли пригодится, но бинты будут кстати.

Пока Пелагея, неожиданно ловко и деловито, занялась перевязкой пострадавшей ноги — видно, не одну лишь фотографию изучала в своё время, — остальные расположились кто где, привалившись к стволам, доставая нехитрую снедь для короткого перекуса.

Я же, отойдя чуть в сторону, снова обернулся, окидывая взглядом уже пройденный путь — ту самую чащу, откуда вылетела давешняя птица.

Тишина. Обычная, мирная тишина летнего леса.

И всё же неприятное, тревожное чувство так и не отпускало меня до конца, засев где-то глубоко, вопреки всякому здравому смыслу и разумным объяснениям.

Пока Пелагея заканчивала перевязку, а мужики,