Занимательная история Древней Церкви. От гонений к триумфу - Владимир Соколов

Григорий не мог не ответить на такой призыв; он приехал в столицу и начал проповедовать в частном доме. Его блистательные выступления быстро снискали успех и стали собирать множество людей. Это вызвало недовольство ариан, которые не раз пытались сорвать его проповеди и даже подсылали к нему наемных убийц.

В это время в Константинополь прибыл философ-киник Максим, он же Ирон, выдававший себя за ревностного христианина и подвижника. Григорий принял его с большим почетом и даже произнес о нем похвальное слово. Но как-то ночью, во время болезни Григория, в Константинополе тайно появились епископы, присланные из Александрии епископом Петром, преемником Афанасия. Петр состоял с Григорием в дружеской переписке и на словах признавал его константинопольским епископом, но при этом вел интригу, желая поставить на его место своего человека. Очевидно, у него был заключен договор с Максимом, сомнительным христианином и человеком авантюрной складки: тот должен был втереться в доверие к Григорию, выяснить обстановку, а затем поставить его перед фактом своего избрания на константинопольскую кафедру. Выполняя этот план, прибывшие из Александрии епископы попытались рукоположить Максима в церкви. Хиротония еще не была закончена, когда в храм ворвалась возмущенная паства; Максим и епископы сбежали и закончили обряд в доме какого-то флейтиста. Оскорбленный Григорий обрушился на обманщика с гневными обличениями. Он писал, что из Максима не вышло ни епископа, не философа, ни «стриженой собаки» («собаками» по-гречески называли киников). Максим носил длинные волосы, как следовало философу, но не христианину и тем более священнику; таким образом, он мог стать стриженым киником, то есть чем-то средним между епископом и философом.

Потерпев неудачу, Максим уехал в Александрию и потребовал от Петра, чтобы тот выполнил уговор и отдал ему какую-нибудь епископскую кафедру, а если свободной нет, то и свою собственную. Ничего не добившись, он отправился интриговать в Рим к папе Дамасу. Однако Дамас не только не признал его константинопольского епископства, но и усомнился в христианстве Максима, назвав его «косматым» (коматус).

Тем временем ветер светской власти подул в другую сторону, благоприятную для никейцев. Император Валент погиб в битве при Адрианополе, где готы наголову разили армию византийцев. Византия оказалась оккупирована варварами и почти перестала существовать как государство. Западный император Грациан решил восстановить восточную империю и отправил туда своего полководца Феодосия, дав ему титул августа. Феодосий, испанец по происхождению и православный по вере, со всей решительностью солдата и государственного мужа встал на сторону никейцев. Он издал специальный декрет, в котором все христианские течения, кроме принятого Римом, объявил вне закона. «Желаем, чтобы все народы, какими правит власть нашей милости, следовали той религии, которую божественный апостол Петр передал римлянам... Христианам, повинующимся этому закону, повелеваем прилагать к себе имя кафоликов. Прочих же дерзких и безумствующих присуждаем нести бесчестие еретического учения... И они сами будут подвергнуты наказаниям не только по божественному осуждению, но и по нашему повелению».

Феодосий потребовал от константинопольского епископа арианина Димофила признать Никейский символ либо оставить кафедру. Димофил ответил, что власть императора распространяется только на здания, а не на веру, и покинул церковь, перенеся свои богослужения за черту города. После этого Феодосий во главе отряда военных ввел Григория Богослова в храм Св. Анастасия и тем самым сделал его константинопольским патриархом. Вот как описал это событие сам Григорий: «Храм окружен был воинами, которые в вооружении и в большом числе стояли рядами. Туда же, как морской песок и туча, стремился, непрестанно увеличиваясь, весь народ с гневом и стоном на меня, с мольбами обращаясь к императору. Улицы, ристалища, площади, даже дома с двумя и тремя этажами наполнены были снизу доверху зрителями — мужчинами, детьми и старцами. Везде суета, рыдания, слезы, вопли — точное подобие города, взятого приступом... А я — доблестный воитель и воевода, едва переводя дыхание, шел среди войск». Стояла осень, погода была пасмурная, но, когда Григорий вошел в церковь, в облаках ярко вспыхнуло солнце. Смущенный Григорий от волнения потерял голос и едва смог провести службу.

Таким образом власть перешла на сторону никейцев. Однако положение Григория оставалось двусмысленным. По неизвестным причинам (и это один из тех необъяснимых сбоев в логике событий, которые делают таким трудным написание истории и таким легким — исторических романов) взгляды Рима на Максима-киника полностью переменились. На римском соборе Максима признали законным константинопольским епископом, извинив его странное рукоположение за пределами церкви трудными обстоятельствами и происками ариан. Григорий потребовал, чтобы вопрос о его епископстве был решен церковью. Параллельно с этим возник вопрос об антиохийской кафедре, и Феодосий решил собрать собор, получивший статус Второго Вселенского (июнь 381 года).

Второй Вселенский собор

На самом деле собор касался только восточной империи и не был задуман как вселенский. Римского папу Дамаса о нем даже не известили. Сам Феодосий, инициатор этого собора, рассматривал его как чисто практический, поскольку любые дискуссии о вере были запрещены его указом. По подсчетам историков, на нем было около 150 епископов.

На открытие собора император явился лично. Он обнял и расцеловал антиохийского патриарха Мелетия, воскликнув, что уже виделся с ним во сне. Еще в Сирии, когда Феодосий был просто полководцем, ему приснилось, что он станет императором, а коронует его именно Мелетий.

Вопрос о константинопольской кафедре решился быстро и легко: мошенничество Максима-киника было слишком очевидно. Собор постановил, что Максим «не был епископом и не есть епископ». Григория Богослова оставили патриархом.

Второй вопрос, поднимавшийся на соборе, касался союза мелетиан и евстафиан-павлиниан. Мнения историков на этот счет расходятся. Одни говорят, что Павлин, представитель партии евстафиан, и Мелетий, возглавлявший мелетиан, договорились, что антиохийская кафедра достанется тому, кто переживет другого, и противная сторона уже не будет оспаривать его право. Другие считают, что представитель императора передал все права Мелетию, потому что тот в богословском споре победил Павлина. В любом случае после смерти Мелетия общее мнение церкви было таково, что кафедра должна быть за мелетианами, и Григорию Богослову, как константинопольскому патриарху, оставалось только утвердить это положение. Но Григорий, не то по излишней мягкости и деликатности, не то желая проявить пастырскую мудрость, предложил во имя любви и мира признать антиохийским епископом оставшегося в живых Павлина. Этим он сразу настроил против себя большинство восточных отцов, которым не нравилось высокомерие Запада, настаивавшего на кандидатуре Павлина. Западные богословы действительно относились к восточным