Занимательная история Древней Церкви. От гонений к триумфу - Владимир Соколов

Подчиненные Юлиана часто вели себя по отношению к христианам совершенно разнузданно, зная, что это сойдет им с рук. В Газе языческая толпа растерзала священников и девственниц, начинила их тела ячменем и бросила свиньям. В Гелиополе какой-то безумный фанатик зубами выгрыз у дьякона Кирилла печень. В Арефузе епископа Марка вымазали медом и выставили на съедение насекомым. В Мире мэр города Амахий приказал поджаривать христиан на решетках, а они из огня кричали ему: не забывай поворачивать, не то мясо останется непрожаренным. Христианские кладбища разоряли, кости вырывали из могил и выбрасывали. Череп одного из убитых епископов использовали в качестве лампады. Зверства были таковы, что за христиан начали заступаться даже такие авторитетные язычники, как ритор Л иваний.

В целом Юлиан вел себя двойственно и противоречиво: читая разных авторов, можно составить о нем прямо противоположные мнения. Резкий контраст уничтожающей критике христиан составляют воспоминания боевого офицера Аммиана Марцеллина. Этот мягкий, здравомыслящий и толерантный человек, сам бывший язычником, но находивший добрые слова и для христиан, описывал Юлиана как образцового правителя и выдающегося человека, которого оплакивали все достойные люди империи.

Погиб он храбро, как доблестный воин. Персы заманили войско в ловушку, и Юлиан бросился в битву, не надев лат. Дротик пронзил его печень. Когда рану перевязали, император хотел снова кинуться в бой, но его остановили: он потерял много крови. Той же ночью Юлиан умер, как подобает философу, беседуя с друзьями о бессмертии души.

Отступление Юлиана от христианства, как ни странно, оказало услугу христианской Церкви. Христиане всех толков и школ получили возможность веровать и богословствовать свободно, без давления со стороны власти, угрозы ссылок и прочих наказаний. Это помогло прояснить многие недоразумения. Искусственно созданная партия омиев сразу развалилась. Василий Анкирский и Георгий Лаодикийский, сторонники «подобосущия», написали «Памятную записку», где дали наконец отчетливое объяснение терминам «сущность» и «ипостась». Бог имеет одну сущность, писали они, и Бог один, а не три. Но Бог имеет три Лица, которые различаются некоторыми свойствами. Как раз для того, чтобы делать такое различение, и используется термин «ипостась». Если мы говорим только о сущности, то можем впасть в савеллианство, где три лица растворяются в одном Боге. А понятие ипостаси не позволяет это сделать.

Стоило дать такое ясное и четкое разъяснение, как западные богословы поняли, что их вера ничем не отличается от восточной. До сих пор они просто не желали ничего слушать и упорствовали в своих предубеждениях. Епископ Ила-рий предложил: «Нужно собраться вместе и сообща рассудить, чтобы не устранялось то, что хорошо установлено, и не отвергалось то, что плохо понятно». Следуя этому призыву, галльские епископы собрались на собор в Париже и отправили восточным примирительное послание. Они признали свои ошибки на Ариминском соборе и предложили восстановить церковное общение.

В то же время и строгим никейцам, отвергавшим слово «подобосущный», которым на востоке пытались заменить никейский термин «единосущный», пришлось задуматься, так ли уж важно это различие. Афанасий Великий писал: «С людьми, подобными Василию (Анкирскому), не нужно обходиться как с врагами, а следует считать их братьями, которые разнятся от нас только одним словом, но мыслят так же, как и мы».

На собравшемся в 362 году Александрийском соборе наконец выяснилось, что евстафиане, говоря об одной ипостаси, и мелетиане, говоря о трех ипостасях, имеют в виду одно и то же, только первые подчеркивают единство Св. Троицы, а вторые — Ее троичность. В самом общем смысле сущность — это то общее, что объединяет, а ипостась — это то особенное, что различает. Это относится не только к Богу, но и к людям: человек — это сущность, Павел — ипостась. Лица в Св. Троице различаются также, как люди между собой. Новое понимание этим терминам дал Василий Великий.

Часть V

ПШЕНИЦЫ И ПЛЕВЕЛЫ

Глава первая

Расцвет богословия

и новая волна ересей

В IV веке в Византии богословствовали не только мудрые патриархи и епископы. Простой народ бредил теми же проблемами, которые занимали высокие умы. Григорий Назианзин иронически писал про константинопольских чернорабочих, которые вдруг превратились в профессоров богословия: «Ты спросишь их об оболах, а они философствуют о Рожденном и Нерожденном. Хочешь узнать цену на хлеб — отвечают: «Отец больше Сына». Справишься: «Готова ли баня?» — говорят: «Сын произошел из не-сущих»». О церковных догматах спорили в церквях, над ними ломали голову при дворе, про них судачили на улицах. Арианство было в моде и будоражило все общество; его обсуждали как горячую новость или политический скандал.

Приверженцами арианской ереси стали даже вечные противники римлян — готы. В христианскую веру их обратил греческий миссионер-арианин по прозвищу Вульфила (Волчонок), который создал готский алфавит и переложил на готский язык Священное Писание. Авторитет Вульфилы был так велик, что готы еще многие века оставались арианами, поэтому все последующие нашествия германцев стали нашествием ариан, для которых христианство Рима и Константинополя было христианством еретическим: они не щадили их храмы и не уважали их святынь. Позже готы стали служить в императорской гвардии, и басилевсам приходилось терпеть их арианство в собственной столице. Оба «великих» императора, Феодосий и Юстиниан (а это уже VI век), по требованию готов строили арианские храмы в Константинополе. Когда в дело вмешивались государственные интересы, власть умела быть очень терпимой к еретикам.

Раскол ариан охватил практически всю страну, и Церкви пришлось приложить огромные усилия, чтобы навести порядок в этой догматической сумятице. В самый разгар арианских споров на церковном небосклоне засияла звезда трех «великих каппадокийцев»: епископа Кесарии Василия Великого, его друга Григория Богослова (Назианзина) и младшего брата Григория Нисского. Благодаря заслугам этих богословов Церковь сумела сформулировать основополагающий догмат о Триедином Боге и положить конец арианской ереси. Заодно в культурный обиход вошло понятие «личности» (в отличие от античного «индивидуума») как о некой абсолютной и уникальной единице бытия,