Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

Итак, я поселился в Сент-Луисе и чувствовал себя как рыба в воде, пока однажды не получил письмо от нашего Центрального Комитета с просьбой поехать в Чикаго, где существовали две наши организации: одна под руководством доктора Дольника, а другая во главе с доктором Надлером. Я не помню, о чём говорилось, но ЦК мне написал, что между двумя организациями существует напряжение и существует опасность, что они обе развалятся. Центральный Комитет попросил меня поехать туда посмотреть на них, и либо примирить, либо сформировать одну организацию из них обеих, и через неделю, после большого банкета, который моя организация устроила для меня в Сент-Луисе, я покинул Сент-Луис и поехал в Чикаго.

Чикаго

Как только я приехал в Чикаго, со мной произошла чикагская история, которую я хотел бы вам рассказать.

Я приехал около семи утра. Я зашёл в кафе, чтобы что-нибудь перекусить. Спросив о том, где находится еврейский квартал, я пошёл по Двенадцатой улице, ныне Рузвельт-роуд, и впервые увидел еврейский книжный магазин с газетами, выставленными на витрине, выходящей на улицу. Захожу и сразу вижу наш новый номер «Дос фолк» («Народ»). Я покупаю его и прямо на месте сажусь в кресло и читаю газету. Я читал где-то полчаса, потом заметил, что на меня смотрит молодой человек, его глаза меня просто пожирают.

Потом он подходит ко мне и между нами завязывается разговор.

— Вы читатель «Народа»? — спрашивает он меня.

— Да, — отвечаю.

— Вы друг социалистов-территориалистов?

— Да.

— Откуда Вы?

— Из Кливленда, — отвечаю я.

— Как Вас зовут?

— Хайкин.

Тогда он говорит мне:

— Знаете, товарищ Хайкин, сюда приезжает товарищ Ной Мышковский. Он будет здесь в пятницу на нашей встрече.

— А кто это?

— Вы не слышали о товарище Мышковском? — он один из наших самых видных коллег.

— О товарище Мышковском мы ничего не знаем. Очевидно, что он никогда не был в Кливленде, поэтому я о нём не слышал, — ответил я.

Он смотрит на меня пренебрежительно и начинает рассказывать истории о Ное Мышковском, о его смелости, о его успехах, о его преданности партии, истории, которых не только не было, но которые даже не были слухами, а просто продуктом его воображения.

Он показывает мне город, разные здания, учреждения, парки. Рассказывает мне о докторе Сыркине, о Гольдберге, Шнайере, чикагской организации, Дольнике, Надлере и говорит и говорит. Сообщает мне точно, сколько подписчиков у «Народа» в Чикаго, сколько ларьков его продают. Его зовут товарищ Зильберштейн. Он работает в ателье, живёт с родителями и приглашает меня пообедать вместе. Я с радостью принял его приглашение. Утром я пошёл к своим знакомым, но пообещал ему, что заночую у него. Помимо коллег, у меня в Чикаго было ещё несколько личных друзей, которых мне очень хотелось увидеть. Я был у них до десяти вечера, а затем отправился к Зильберштейну. Он уже ждал меня с хорошими вещами, которые купил для меня.

И всю ночь он не давал мне спать, рассказывая истории о наших товарищах по партии, посетивших Чикаго. Меня он тоже не забыл, выражая огромное желание, чтобы Ной Мышковский приехал как можно быстрее — он хотел с ним познакомиться.

Ну, поди скажи ему, что я лежу на соседней кровати напротив него и разговариваю с ним…

На следующий день я устроился на работу закройщиком, переехал в помещение недалеко от места работы, и не видел его до собрания. И при встрече он очень обрадовался, когда меня увидел.

— Как поживаете, товарищ Хайкин? Как продвигается работа?

Заседание открывается, председатель объявляет, что у организации здесь гость, присланный ЦК, Ной Мышковский, и приглашает меня на сцену.

Я выхожу на сцену и смотрю на своего друга Зильберштейна. Всё лицо его выражало величайшее изумление, от которого он долго не мог оправиться.

К этому времени в Чикаго уже проживало большое еврейское население, большая часть которого проживала в двух гетто. Еврейское население отличалось от нью-йоркского тем, что здесь большую часть составляли евреи, приехавшие в Америку уже давным-давно. Они уже путешествовали по Америке с Востока на Запад, и приехали сюда другими. После этого они попытали счастья в различных крупных и мелких городах Америки. Они уже были более американизированы. Здесь было относительно больше еврейских рабочих и деловых людей, чем в Нью-Йорке. «Новички» тоже попадались, но их численность была незначительной. В целом евреи здесь жили лучше, чем на нашем Востоке, но духовно они были гораздо ниже нью-йоркских евреев. Почти без еврейской интеллектуальной жизни.

Наша группа в Чикаго обладала хорошей интеллигенцией. Со временем пришли новые силы. Во время моего пребывания в Чикаго из Нью-Йорка вернулись старшие коллеги: Саша Брахман, приехавший из Сент-Луиса с моей подругой Лизой Пасвянской, а также Макс Разумовский и Барух Цукерман. Я их всех очень любил и хорошо с ними ладил. И мы все очень хорошо ладили с моими коллегами из Чикаго, поэтому меня окружала тёплая компания.

Там я встретил Ламеда Шапиро[230], чья жена владела «прогрессивным» рестораном в Чикаго. Он завоевал меня своим простым поведением, своей мудростью, своей искренностью и пониманием людей. И мне очень понравились его рассказы.

Я получил письмо от комитета доктора Житловского. Я должен был организовать цикл лекций Житловского в Чикаго. Мы проработали план их устройства и решили, что лекции должны проходить в Даль Хаусе, где для занятий социального характера имелся бесплатный большой зал. Я пошёл туда и попросил такое помещение. Они показали мне красивую пожилую женщину, с которой нужно было поговорить об этом, и называют её миссис Аддамс[231]. Я подхожу, представляюсь и объясняю, почему я сюда пришёл. Когда я упомянул имя доктора Житловского, она, к моему величайшему удивлению, сказала мне, что он ей хорошо известен, и, к ещё большему моему удивлению, она хорошо знает о революционном движении в России, о русском обществе. Демократы, эсеры, чем они отличаются от других и какую роль доктор Житловский играл в социалистической еврейской партии.

Я присмотрелся к ней повнимательнее, и она произвела на меня исключительно хорошее впечатление. Она выглядела так, будто ей было за шестьдесят, её голова была покрыта копной серо-белых волос, её лицо было полным, но таким дружелюбным, таким открытым; оно излучало столько любви и доброты. Редко, когда на меня с первого взгляда кто-нибудь производил такое хорошее и глубокое впечатление. Она, и сейчас, спустя сорок лет стоит передо мной такой же какой