Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

Степана Жихарева. Учившийся в Московском университете и не окончивший курса Жихарев самого Фёдора Григорьевича не видел и видеть не мог (будущий писатель ещё пребывал в глубокой провинции, когда граф в 1796 году покинул сей мир), зато жил в доме князя Шаховского, через которого познакомился со многими светилами литературного мира и светскими людьми. Он и передал мнение о Фёдоре Григорьевиче, услышанное от Николая Михайловича Гусятникова, который, будучи выходцем из богатого и широко известного московского купеческого рода (нынешняя Манежная площадь когда-то называлась в честь этих купцов Гусятниковской), из просто «именитых граждан», то есть имевших преимущества перед другими «простыми» в виде освобождения от телесных наказаний, разрешения покупать загородные дома и ездить в карете, запряжённой четвёркой лошадей, добыл себе заслугами на ратном поприще дворянское звание. Гусятников рассказывал, что Фёдор Григорьевич «никогда не предпринимал ничего, не посоветовавшись с кем-нибудь одним, но терпеть не мог советоваться со многими, говоря: “Ум – хорошо, два – лучше, но три с ума сведут”». Ненавязчивая, но точная характеристика того, что можно назвать «подлинно государственным мышлением»: выслушивать разные суждения, но при этом знать, когда надо остановиться в «сборе информации» и где проходит граница между «достаточным» и «чрезмерным».

И ещё из Жихарева и Гусятникова: «[Князь] уважал науки и искусства, но называл их прилагательными: существительною же наукою называл одну фифиологию, то есть умение пользоваться людьми и современностью, равно как и важнейшим из искусств – искусством терпеливо сидеть в засаде и ловить случай за шиворот».

Лестный отзыв Гельбига о «храбрости, презирающей всякое сопротивление», вполне оправдывается пелопонесскими подвигами Фёдора. Но отчего же – «злой»?

Уж не оттого ли, что Фёдор Григорьевич чувствует: его способности востребованы были не полностью? Например, никто не поощрил государственный, масштабный взгляд «душки Орлова» на вещи. И то, как он умеет предугадывать будущие интересы своей страны.

Век XVIII. 1778 год. Екатерининский парк Царского Села. Чесменская колонна

А между тем во время Первой Архипелагской экспедиции Фёдор Орлов присмотрел в Средиземном море неподалёку от Ниццы, в городке Вильфранш, который принадлежал тогда Королевству Сардиния, очень удобную бухту, которую можно было использовать как базу для российского флота. По его настоянию братья Орловы в складчину арендовали бухту за свои личные деньги. Предусмотрительность Фёдора Григорьевича стала очевидна гораздо позже, когда после Крымской войны России было запрещено иметь военно-морские базы на Чёрном море. Российская делегация не побоялась подписать и этот унизительный пункт Парижского соглашения, поскольку глава её, Алексей Фёдорович Орлов, сын нашего героя, прекрасно знал о «бухте Орловых» и о том, что первоначальный договор аренды, рассчитанный на 50 лет, в дальнейшем удалось продлить без проблем и без огласки по праву давнего арендатора. То есть вместо черноморского Севастополя, укрепления которого нельзя было некоторое время восстанавливать, государство Российское имело теперь «Севастополь средиземноморский», совсем под боком у Франции, чувствовавшей себя победительницей.

Испытывал ли Фёдор ревность к зримым успехам братьев? Всерьёз – едва ли. Вспомните его завещание своим детям… И даже в примере с «бухтой Орловых» видно, насколько все братья понимали, что сила их – в единстве. Идею одного подхватывали, поощряли и продвигали остальные, даже если для этого требовались расходы.

Глава XXVII. В которой герой Мореи становится самым многодетным отцом среди Орловых

Екатерина отпускает Фёдора Григорьевича в отставку без видимых сожалений. Возможно, опасаясь усиления этого братского «клана».

Впереди – даже не «сидение в засаде», а сугубо частная жизнь. «С усилением при дворе влияния Потёмкина граф Фёдор Григорьевич переехал в Москву и жил там постоянно, лишь изредка наезжая в Петербург», – говорится в «Словаре» Половцева. Теперь граф – вполне успешный предприниматель: завёл крупные стекольные заводы, приобрёл в Нескучном саду Первопрестольной особняк заводчиков Демидовых и увлечённо его перестраивает, превращая в Майский (Александринский) дворец, который потом будет им завещан племяннице Анне Алексеевне – «Нинушке». И неутомимо занимался приращиванием сельских вотчин, их благоустройством.

Понятно, что красота стоит денег. Но требует и личного вкуса того, кто платит архитекторам, садоводам. От владельца земли требуется понимание того, какой он хочет её видеть. Судя по всему, у Фёдора Григорьевича хватало не только денег. В Москве всех восхищал сад вокруг его дворца. Ирландская путешественница и писательница Катрин Уилмот (в России её фамилию традиционно пишут как Вильмонт), которая недолго жила в России в начале XIX века, оставила свидетельство о том, что это было такое: «Очень красив сад Орлова – расположенный на склоне, он изрезан бесчисленными дорожками, холмиками, лужайками и обрывами; разнообразие беседок и купален радует глаз. Между прочим, в парковой архитектуре используется берёзовая кора: вы и представить себе не можете, как это замечательно выглядит – как будто летние домики и беседки возведены рукой самой природы». Главными достопримечательностями сада будут Летний и Ванный домики, Китайский мост, Египетская беседка и искусственный овраг, через который архитекторы перекинут три изящных мостика. А прихотливый Охотничий домик станет известен всем россиянам нашего века по… популярной телепередаче «Что, где, когда?»: именно в его тесном пространстве, как бы расширенном телекамерами, кипят интеллектуальные битвы «знатоков» с телезрителями.

Фёдору было для кого стараться. Он оказался главой большого семейства. «В Москве он занялся воспитанием своих детей (женат он не был, но имел от г-жи Поповой и г-жи Гусятниковой пять сыновей и двух дочерей), литературой и наукой», – говорится всё в том же словаре Половцева. Это издание, вышедшее в конце XIX века, заслуженно считается одним из самых полных биографических ресурсов на русском языке. Но то ли временная дистанция сильно туманила взгляд на столетие назад, то ли причина в некоторой закрытости семейной жизни Фёдора Григорьевича от посторонних глаз, естественной для того, кто находился под слишком пристальными взглядами просто оттого уже, что был Орловым, только и словарь Половцева в этой части небезгрешен.

Женат Фёдор Григорьевич действительно не был. Что позволило одному из современных нам историков даже пошутить: дескать, все Орловы находили себе женщин, чьи имена начинались с буквы «Е», а Фёдор, видимо, среди дам на «Е» достойной себя не сыскал.

Хотя перебрал их, кажется, немало. Он, бывшее «невинное дитя» из писаний мадам д’Абрантес, был влюбчив, и даже очень. Вернувшись с кровопролитной войны, много сил отдал «любовным сражениям». «Федя, повеса, ни за что не принимается, только что летает», – писал брат Владимир «папиньке» Ивану. И ещё: «Фёдор влюблён очень и всякий день от пяти часов до перваго не бывает дома; да часа два ещё к тому употребляет на переписки, только что