Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

Вечером того праздничного дня Фёдор во дворце участвовал в представлении трагедии «Зельмира», а Екатерина II в течение всего праздника занималась только им. Она велела ему сказать, чтобы он не снимал свой костюм, в котором он был совершенно прекрасен. Екатерина часть ночи прогуливалась, опершись на его руку… Время от времени она повторяла вполголоса: «Душенька! Душенька!» Британский посланник сэр Джозеф Маккартни позволил себе двусмысленную улыбку при виде этой странной пары, состоявшей из женщины, уже прошедшей время любви, и ребёнка, столь юного и прелестного. Одна уже состарившаяся в своих разнузданностях, другой – во всей свежести прекрасного утра жизни… Она распорядилась Панину, чтобы англичанина больше не пускали во дворец, и со своим прекрасным кавалером возобновила прогулку среди жасмина, роз и танцующих молодых женщин. Воздух, который вдыхали в этих волшебных комнатах, благоухал драгоценными ароматами Аравии и помог соблазнить невинное дитя…

Мы специально повсюду убрали в этом абзаце кавычки, чтобы текст автора, рассказывающего об этом любовном приключении, сливался с нашим собственным текстом.

А теперь – дополнение к эпизоду. Текст – в кавычках, поскольку нами не тронут. То же перо так описывает Екатерину II: «Две ложи, предназначенные для императрицы и великого князя, ослепляли блеском, отбрасываемым узорными кистями, бляшками и золотой бахромой. Драпировки екатерининской были вышиты жемчугом и драгоценными камнями, так же, как и (…) полутрон, на котором она сидела. Сама она сверкала от блеска бриллиантов, которые её покрывали. Её одежда, совсем московитская, состоявшая из зелёного платья из шёлковой парчи, смешанной с золотом и опушённой одним из тех мехов, несколько связок которого уплачивают дань целой провинции (…). На голове у императрицы была бриллиантовая корона неслыханной ценности; немного ниже на чело спускался знаменитый алмаз (…). На шейном платке она носила кресты св. Александра Невского и св. Екатерины. Через одно плечо у неё была лента св. Андрея, а через другое – св. Георгия». А так – фаворита императрицы, Григория Орлова: «Его тюрбан и кафтан декорировали самые красивые жемчужины. Он носил украшение в виде цапли, очень большой ценности, прикреплённое аграфом стоимостью 100 тысяч рублей. А изогнутый сирийский клинок, висевший у него на поясе, был не имеющим цены подарком, присланным неким Элфи-беем».

Вас немножко смутил «бульварный» тон текстов, похожих то ли на «дамский роман» в мягкой обложке, то ли на светскую хронику из газеты?

Подождите возмущаться, лучше давайте проверим фактическую точность описания. Вернее, попробуем найти хоть какое-то соответствие времени и его обстоятельствам.

Ищем – и не находим.

Во-первых, корону императрица носила лишь на важных церемониях, а никак не во время увеселений.

На дворе – 1766 год, а в национальных нарядах императрица полюбит появляться в столице на людях лишь в 70-е годы. До того её в «русском платье» видели лишь на ярославском балу. А налоги мехами при Екатерине уже не взымались.

Знаменитый алмаз «Орлов» ей ещё даже не преподнесён: это случится лишь в 1773-м, когда, по воспоминаниям очевидца, прусского посланника граф Виктора фон Сольмса, Григорий Григорьевич будто бы сказал: «Вот, тут у меня завалялось кое-что… Может, сгодится… Не откажись принять». (Есть, впрочем, версия, что императрица сама купила драгоценность за казённый счёт, а чтобы не подавать пример мотовства, попросила фаворита сделать вид, что это его подарок.) Но и тогда она не станет носить слишком тяжёлый камень на голове: его вделают в скипетр.

Орден Св. Георгия учредят только в 1769-м. Да и не прикалывались орденские кресты к шейному платку.

Вы, наверное, помните, что в карусели турецкую кадриль возглавлял вовсе не Григорий, а Алексей. Как можно было перепутать двух братьев, если одного из них отличал не только тюрбан, но и хорошо заметный шрам на лице?

Что же это за автор такой? Мог ли он быть очевидцем празднества и тем более ухаживания императрицы за Фёдором Орловым? Да и вообще – знаком ли он был с русским императорским двором, если называет «состарившейся в своих разнузданностях» Екатерину, которой идёт лишь 37-й год, а Фёдора, которому уже 24, – «ребёнком»? «Ребёнок» в чине капитана гвардии и в должности обер-прокурора 4-го департамента Сената? На всё ответ один – «нет»: не был и не знаком. Всё это выдумала герцогиня Лаура д’Абрантес, супруга наполеоновского маршала Жюно. В России она не бывала вовсе, но сочинила бойкую «биографию» Екатерины Великой на потребу французской читающей публике, которой можно было легко продать любые россказни о загадочной России.

Впрочем, так часто поступают и «исторические писатели» нашего времени, причём даже российские. Их пером движет стремление к успеху у малограмотного обывателя, любителя острых сюжетов или «клубнички». А то и личные комплексы. Мадам д’Абрантес, например, шёл уже шестой десяток лет, и свои писания о Екатерине Великой, созданные в 1834 году, она, кажется, насытила собственными эротическими мечтаниями.

Даже замечательная художница-портретистка Элизабет Виже-Лебрен, в 1790-х спасавшаяся от революции в России и знавшая многих людей екатерининской эпохи, упрекнула соотечественницу: «Очень жаль, что герцогиня д’Абрантес (…) не пожелала довериться несомненно достоверным свидетельствам. Она могла бы лучше оценить всё то, что отличало великую сию государыню и с большим уважением отнестись к памяти сей женщины, составившей славу нашего пола».

Но герцогиня всего лишь хотела потрафить публике, у которой уже сложилось своё представление о Екатерине. Сложилось из-за последних лет жизни императрицы, когда она, пытаясь как бы продлить молодость, начала подыскивать себе всё более юных фаворитов – подыскивать не без участия Потёмкина, этого «фаворит-аншефа».

И всё же – есть что-либо правдоподобное в описании дня каруселя, сделанном д’Абрантес? Возможно, есть лишь одно.

Мы точно знаем, что вечером во дворце давали театральные представления. Однако не знаем, участвовал ли в них Фёдор Григорьевич. И всё же понимаем, что – мог. С ним это бывало. Он был настолько красив и даже миловиден, что умел блистать в ролях… юных дев.

Мужчина в женской роли – вообще традиционное для театрального искусства явление. Когда-то – до конца XVII века – женщины вообще на сцену не допускались. А нашу «девицу Федю» прославило участие в придворных балах-«метаморфозах», построенных на переодевании в одежды противоположного пола.

Всё началось при Елизавете Петровне. Как создал ей репутацию А. К. Толстой («Весёлая царица была Елисавет…»), так и до поэта серебряного века Н. Агнивцева докатилось: «Весёлый век Елизаветы, одетый в золото и шёлк».

Репутация реалистичная: дочь Петра, блондинка, любительница нарядов и страстная наездница, действительно любила пировать и веселиться. И завела еженедельные балы-маскарады для избранных