Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

– в отличие от других, более массовых, на которые собиралось до 800 гостей. «Избранные» не смели отказаться от приглашения. Хотя дамы не любили эти развлечения, ради которых они должны были по-мужски одеваться в жилеты, бриджи, туфли с пряжками, мужчины, вынуждаемые наряжаться в несколько нижних юбок и в платья с кружевами. Но женщины вдобавок ещё и проигрывали во внешнем виде императрице, которой мужские одежды были всегда по фигуре. «При своём высоком росте и некоторой дородности она была чудно хороша в этом наряде», – свидетельствовал один из современников.

Придворным дамам при ней вообще доставалось: блондинкам велела обрить головы и надеть чёрные парики – после того, как, не сумев до конца вывести краску с собственных волос, вынуждена была коротко подстричься. При этом дважды являться в одном и том же платье было нельзя (гвардейцы метили чернильными печатями уже демонстрированные портняжные шедевры), как и копировать наряд Елизаветы. Сама она всё своё царствование наряжалась усердно, и даже на смертном одре пребывала «в роскошной серебряной робе с кружевными рукавами, (…) как истинная модница».

Но главным смыслом «метаморфоза» было, думается, всё же иное. Это был настоящий, классический карнавал. В соответствии с концепцией философа и культуролога Михаила Михайловича Бахтина, важнейший признак карнавализации состоит в «весёлой относительности»: несоответствии между внешним и внутренним и, соответственно, в «инверсии двоичных противопоставлений», когда королём объявляется шут, епископом – сквернослов и богохульник, верх (хоть в человеческой телесности, хоть в сословной иерархии) – низом и наоборот. Но главное – Елизавета Петровна так напоминала себе и всем остальным тот день, когда она в гвардейском мундире добыла себе корону, возглавив государственный переворот. В мире карнавала, перевёрнутом с ног на голову, было относительно всё, кроме самой императрицы. Чужое, её полу чуждое платье не могло отменить её всевластия. Пожалуй, инстинктивно Елизавета воспринимала происходящее именно так. Подобные маскарады не были отменены и после смерти дочери Петра Великого, Екатерина II традицию унаследовала. И Фёдор с его грацией и миловидностью блистал в каждом «метаморфозе», как никто другой.

Почему бы ему не блистать и на камерной сцене дворцового театра?!

Естественно, это не воспринималось как умаление мужской доблести. Слава о мужественности добывалась совершенно иначе.

Фёдор был уже закалён кадетством в Шляхетном корпусе в бывшем Меншиковском дворце на Васильевском острове. Он «ещё юношей участвовал в Семилетней войне, и в нескольких сражениях обнаружил блестящую храбрость», – сказано в «Русском биографическом словаре» А. А. Половцева. В день переворота 1762 года Фёдор оказал решающее влияние на переход Семёновского полка «под знамя» Екатерины. И это он – «невинное дитя» 1766 года в лапах соблазнительницы?

Потом – Морейская кампания, задуманная его старшими братьями. В 1770 году Фёдор поступает в эскадру Спиридова и, как уже говорилось, отличился, рискуя жизнью, в Чесменском сражении. И не только там: ещё до славной этой битвы он командовал русским десантом – частью флота, которому было поручено уничтожить турецкие поселения и крепости вдоль короманского побережья. Поднял восстание греков на Пелопоннесе, в тылу турецкой армии. Отличился при взятии крепости Корон (Корони), затем – при озере Гидра. Был произведён в генерал-поручики, награждён шпагой, усыпанной бриллиантами, и орденом Св. Георгия «за отличную храбрость и мужество, оказанныя им…»

Другое дело, что и в Морее Фёдор оставался на вторых ролях. Всё-таки главнокомандующим всей экспедиции был брат Алексей. Однако личной отваги Турецкая война требовала больше как раз от Фёдора, непосредственно участвовавшего в боях, в том числе и в Чесменской бухте.

Современникам это было вполне понятно. И неслучайно Екатерина II особо отметила Фёдора Григорьевича. Уже в 1772 году он попросился в отставку и получил её (вместе с чином генерал-аншефа). А к этому времени в Екатерининском парке Царского Села персонально в его честь уже была возведена в 1771 году по проекту архитектора А. Ринальди Морейская колонна римско-дорического (тосканского) ордера из серого мрамора. Эта колонна, украшенная изваяниями ростр, то есть корабельных носов-таранов, встала на пересечении трёх парковых аллей так, чтобы, замыкая их перспективу, виднелась издалека. На колонне – табличка, по вкусам тех времён довольно многословная, однако, на наш взгляд, необходимая для ознакомления:

«1770 года, Февраля 17 дня, Графъ Фёдоръ Орлов съ двумя Россiйскими военными кораблями приплывъ къ полуострову Мореѣ въ Средиземномъ морѣ у порта Витулio, сухопутныя войска высадилъ на берегъ и пошелъ самъ къ Модону, по соединенiи съ Христiанами тоя земли. Капитанъ Барковъ со Спартанскимъ восточнымъ легiономъ взялъ Пассаву, Бердони и Спарту; Капитанъ же Князь Долгорукiй со Спартанскимъ западнымъ легiономъ покорилъ Каламату, Леоктари и Аркадiю; Крепость Наваринская сдалась Бригадиру Ганнибалу.

Войскъ Россiйскихъ было числомъ шесть сотъ человѣкъ, кои не спрашивали, многочисленъ ли неприятель, но где онъ; въ плѣнъ Турковъ взято шесть тысячь».

Именно этот памятник стал первым в своеобразном «Орловском мемориале» парка.

Чесменская колонна, называвшаяся также Орловской в честь Алексея Григорьевича Орлова, или Большой Ростральной (Малой Ростральной считалась Морейская), возводилась позже – с 1774 по 1778 год. Памятник посвящён сразу трём победам русского флота – в предварившим чесменском победу Хиосском сражении 24 июня 1770 года, непосредственно в самом Чесменском сражении ночью 26 июня 1770 года, а также в ходе захвата острова Митилини 2–4 ноября 1771 года.

Выстроенные в честь Григория Григорьевича Орловские ворота (мы говорили о них в главе о Чумном бунте) были полностью готовы тоже в 1778-м (не считая кованых решёток, придуманных ещё через несколько лет). Хотя бы тут «вечно второй» (в представлении некоторых потомков, конечно) Фёдор Григорьевич оказался впереди братьев!

Но вот что интересно. Всё тот же фон Гельбиг написал: «Из всех Орловых Фёдор был самый умный, тонкий, наиболее сведущий, но, быть может, и наиболее злой. Его храбрость презирала всякое сопротивление». Казалось бы, и «злость», и «презрение к сопротивлению» больше подходили к Алексею, в котором Загряжская рассмотрела и «дурную привычку к цареубийству». Однако бытовало, как видите, и такое мнение… Можно допустить, что саксонец плохо разбирался в людях или вовсе перепутал братьев, как французская герцогиня перепутала Григория с Алексеем. С другой стороны, фон Гельбиг, составляя характеристики, явно опирался на суждения людей, которые знали «русских избранников и случайных людей» лучше иностранца.

Век XVIII. Год 1771. Морейская колонна. Царское Село. Памятник в честь победы русского отряда под предводительством Фёдора Орлова у полуострова Морея в Средиземном море

Характеристика «самого умного» (при том, что в семействе имелся и, так сказать, «официальный умник» Владимир Григорьевич, директорствовавший в Академии наук, этом пристанище главных умов страны) станет понятнее, если обратиться к «Запискам современника» писателя