Чудо на войне. В окопах атеистов нет - Павел Алексеевич Астахов

Сначала руководство Валерия отказалось переводить его в Афганистан. Главком ВВС жестко сказал: «Хватит одного Буркова». Но Валерий хотел выполнить последний долг, ведь он обещал отцу, что приедет служить в Кабул, так что в ноябре 1983 года, узнав, что нашим частям в Афганистане нужен авиационный наводчик, положил рапорт на стол: «Прошу направить… Хочу быть достойным отца… Согласен на нижестоящую должность…»

Тогда солдат воспитывали как воинов-интернационалистов, и поначалу Валерий стремился в Афганистан, чтобы помочь братскому народу. Когда погиб отец, все романтические иллюзии прошли, но появился другой мотив – он захотел понять, за что можно жить и умирать. Стоила ли помощь афганцам смерти его отца? Причем сам Бурков-старший дал ответ на этот внутренний вопрос в своем письме, написанном за несколько дней до гибели: «За долю лучшую и за совесть, а не за награды жизнь отдавал».

Когда Валерий в конце концов приехал в Афганистан и лично увидел, как там живут простые люди, ему действительно стало их жалко. Босые и нагие дети бегали по улицам Кабула, и молодому человеку чисто по-человечески захотелось, чтобы они жили не хуже советских детей. Впоследствии он написал песню, в которой были такие слова: «Да, за счастье ребятишек, пусть чужой страны детишек, стоит жить и умирать». И это был его ответ.

Итак, после долгой паузы от начальства все-таки пришло положительное решение – и вот Валерий в Афгане.

Угодил он в самое пекло: каждые два-три дня – боевая операция. Иногда не успевал даже привести себя в порядок: возвращался обросший, чумазый, в изодранной форме с одного задания и тут же уносился на следующее. На голове – каска, на плече – автомат, за спиной – двадцатитрехкилограммовая рация и вещмешок. Постоянно надо карабкаться в горку. Первое время Валерий думал, что не выдержит, однако потом как-то втянулся. Вскоре получил звание капитана.

Наводка на цель осуществлялась с помощью дымовой шашки – поджигаешь ее и бросаешь подальше от себя в ту сторону, где «духи» сидят, затем передаешь летчикам координаты, а дым – ориентир. Но душманы тоже знали эти методы, поэтому едва появлялась авиация, они тут же начинали искать, откуда повалит дым, и били по этому месту из всех стволов. Наводчики всегда становились главной мишенью. Ни один боец из группы Валерия не ушел целым, все получили ранения разной степени тяжести. Да и потери среди наводчиков всегда были огромными, ведь они, по сути, вызывали огонь на себя.

На первой своей операции Валерий чуть не погиб из-за того, что не различал еще звуки выстрелов и не понимал, по кому бьют. Вот что он рассказывал об этом случае: «Мы сидели на краю арыка и разговаривали. Когда раздалась пулеметная очередь, я не упал в воду, а стал поворачиваться в сторону источника огня. И увидел, как бойцы перепрыгивают за дувал, только пятки сверкают. За спиной услышал крик: “В арык! В арык!” Долю секунды еще колебался: январь на дворе, вода ледяная. Спас инстинкт выживания. Плюхнулся в арык и еще в полете заметил, как пули вспарывают место, на котором сидел мгновением раньше. Тут уж я погрузился в воду так, что снаружи лишь нос торчал»[41].

Потом-то Валерий уже приспособился. Однако весной 1984 года с ним случилось самое ужасное его ранение. И надо сказать, он предчувствовал, что так может произойти, потому что незадолго до этого ему приснился сон, как он подрывается на мине. Именно так все и вышло: «Подорвался я недалеко от места, где погиб отец. В том же Панджшерском ущелье. Я шел с полком, которым командовал Лев Рохлин, Царство ему Небесное. Нам ставили задачу занять господствующие высоты в районе и поддерживать огнем продвижение основных частей. Мы забрались на трехтысячник Хаваугар и выбили оттуда “духов”. Те даже оружие побросали, так шустро драпали.

На макушке была оборудована укрепленная позиция для ДШК – станкового крупнокалиберного пулемета. Вот я и полез посмотреть. Проверил, нет ли мин. Ничего подозрительного не заметил. Меня заинтересовали документы, лежавшие среди гранат и патронов. Подумал: вдруг ценная информация? Выбрался наружу, встал на маленькой площадке, с двух боков обрывавшейся в пропасть. Сделал шаг в сторону радиостанции, и в этот момент – взрыв. Сначала подумал, что кто-то другой подорвался, не я. А потом резко потемнело в глазах…

Первая мысль: проклятый сон в руку! Перед отъездом в Афган приснилось, что наступлю правой ногой на мину… Рухнул навзничь, попытался поднять руку, а кисть висит, повыше локтя сквозная дырка размером с пятикопеечную монету. И кровь медленно стекает: кап, кап… Но тогда на вершине меня больше волновали ноги. Упал так, что видел лишь колени, остальное закрывали камни. Сильно зудела правая стопа, холодом оттуда веяло. А левая нога ныла ниже колена.

На минном поле закон такой: если один подорвался, все остаются на местах. Вдруг рядом еще лежат заряды, готовые сработать? Пострадавшему помогает лишь тот, кто находится ближе других. Подоспел боец с радиостанцией, взглянул на мои ноги и принялся повторять как заведенный: “Товарищ капитан! Товарищ капитан! Потерпите!” Говорю ему: “Рви антенны на жгуты, раны перевязывай”. Солдат голыми руками сначала отодрал провод, а потом порвал его на три части. Попробуйте как-нибудь разорвать проволоку. Такое возможно лишь в состоянии аффекта. По-моему, боец переживал за меня больше, чем я сам. Лежал и думал не о себе, а о маме: сначала муж погиб, теперь вот единственного сына покалечило. В Панджшер я не взял белый платок, который мама дала мне после похорон бати. Примета такая есть. Всегда носил платок с собой, а тут забыл, не переложил в новую жилетку…

Потом первый шок прошел и навалилась боль. Спросил у солдатика: “Обе ноги оторвало?” Отвечает: “Правую. Левая раздроблена. Сильно”. Я приподнялся, посмотрел… Зрелище не для слабонервных. Уж лучше бы лишился сразу обеих, может, не так мучился бы! Самопальную мину начинили гвоздями, которые и пошли в левую ногу. Она превратилась в кровавое месиво и болталась на жилах. Будто кто-то толок ее в ступе. Когда бойцы несли меня к вертолету, нога стукалась о камни и каждый удар отзывался по всему телу.

Впрочем, до вертолета еще надо было дожить… Выхожу на связь: “Я – «Визит». Тяжело ранен. Подрыв на мине”. Труднее всего далась фраза: “Прошу пару «пчелок» для эвакуации”. Не мог просить за себя.

Проблема заключалась в том, что вертолетам было невероятно трудно подниматься в жару на высоту 3300 метров и зависать над горным хребтом. Воздушный поток в