Чудо на войне. В окопах атеистов нет - Павел Алексеевич Астахов

до сердец людских: “Возлюби Господа всем сердцем своим, всей душой своей, всем разумением своим, всей крепостью своей и ближнего, как самого себя”. Центр всей жизни человека – это любовь. Бог есть любовь, а пребывающий в любви пребывает в Боге, а Бог – в нем. Без Бога любви не бывает.

Я просто поражаюсь милости Божьей! Как Господь меняет людей! Потом звонят мне, говорят: “Спасибо, отец Киприан, вашими молитвами все изменилось”, а я готов сквозь землю провалиться – какими моими молитвами?! Молиться-то толком не могу. Для меня очевидно, что это чудо творит Господь. Я же только ретранслятор.

Когда человек открывает дверь Христу, все в его жизни начинает меняться, причем в корне. Люди удивляются, и я в свое время удивлялся: когда человек сердце свое открывает Богу, он становится счастливым! Как и я: был опустошенным и одиноким, а стал наполненным и счастливым, радующимся жизни»[44].

Отец Киприан считает, что физические дефекты ерунда по сравнению с дефектами души: «Ну что такое ног нет? Нет и нет, протезы есть. Лично для меня это вообще никакого значения не имеет. А вот то, что внутри тебя, от этого и зависит твое счастье или несчастье»[45].

И проповедь христианства для него это прежде всего проповедь личным примером. Потому что по христианам судят о Христе. И если от него, отца Киприана, не будет исходить христианская любовь, считает он, то грош цена его «пустой» проповеди – просто сотрясение воздуха.

Как когда-то в Чеченскую войну, отец Киприан и сегодня часто навещает наших бойцов в госпиталях. Благодаря разговорам с ним молодые ребята, получившие страшные увечья на СВО, приободряются, выходят из депрессии и снова обретают надежду и веру в жизни. Не пренебрегает он и мирскими заботами: помогает своим подопечным получить хорошие протезы, просит за них в разных инстанциях, чтобы им дали возможность получить полезную профессию, которая в дальнейшем будет их кормить.

Вот что он рассказал по этому поводу в одном из своих интервью:

«Могу сказать, что многие доверяют мне. Я обычно езжу в паре с Александром Карпенко, поэтом нашим, афганцем, очень сильно обожженным человеком, или еще с кем-то. Например, Володя Ширцев – слепой. У нас есть Игорь Задорожный, Герой России, который остался без двух ног и без руки. Если знаем, что в палате будет ослепший, то обязательно Володя Ширцев едет, он рассказывает о жизни в таком состоянии и берет [слепого] на сопровождение. Если без конечностей остались, то Игорь Задорожный едет.

Такой интересный диалог был как-то на встрече. Парень лежачий задает вопрос: “А почему вы без протеза руки?”. Игорь говорит: “Да ну его, мешает только”. И дальше они рассуждали, в каких случаях лучше пристегивать протез, когда не надо. И настрой парня прямо на глазах поменялся. Мы ему и стихи прочитали, и песни спели.

Главное, что они [бойцы] понимают, за что мы там сейчас воюем. Для солдата плохо, когда он не понимает, ради чего рискует жизнью. Слава Богу, это понимание есть.

В палату заходишь и сразу оцениваешь, кто в каком состоянии, с чего начать разговор и с кем. Многие невоцерковлены, но на войне потребность ребят в исповеди, в причастии очень великая, просто стоят в очередях, плачут, потому что понимают, что могут погибнуть. И потребность в военных священниках велика. Там быстро неверие проходит. Если ты завтра будешь убит – все, ничего дальше не будет, ты как личность прекратил свое существование. Тогда зачем жил? А когда ты понимаешь, что нет большей любви, чем отдать свою жизнь за жизнь других, как говорит Господь, что попадешь в Царствие Небесное – совсем другое дело. Как мой отец, например. Я не горюю, что он ушел на тот свет, я точно знаю, что он, спасая других, теперь с Богом»[46].

Войну как таковую отец Киприан не превозносит и не восхваляет, считает, что это – страшное и горькое дело, противное человеческой душе. Более того – это глубокая психологическая травма, так как каждый день солдаты видят кровь и смерть, каждый день приносит им новые и новые трагедии. Чтобы хоть как-то выжить, душа зачастую черствеет, а это уже гибельно перед Господом. Кроме того, война постоянно заставляет делать выбор – преступить нравственный закон, вложенный в человека Богом, или нет.

Например, на Афганской войне случился момент, когда Валерий Бурков не смог остаться в стороне и спас человека от смерти. Дело было так: бойцы поймали шпиона-душмана, но в процессе допроса выяснилось, что это обычный афганец, хотя прямо уж на сто процентов они не были уверены. Чтобы не таскать пленного за собой и не сомневаться все время, шпион он или не шпион, высшее руководство решило его по-быстрому казнить. Однако Валерий не стерпел такого решения и не дал комбату этого сделать. Солдаты, которые должны были привести приговор в исполнение, выдохнули с облегчением – все-таки не тянул пленный на душмана. И по сей день отец Киприан считает, что это единственный в его жизни настоящий поступок.

«Нет людей, которые ненавидели бы войну больше, чем военные, особенно те, кто уже повоевал»[47], – заключает он.

Война у отца Киприана теперь совсем другая – на духовных, монашеских фронтах. Как он однажды сказал: «Армия отдыхает по сравнению с монашеством!» Ведь бывший воин на личном опыте убедился, что внутренняя битва в душе человека и война с бесовскими духами злобы тяжелее, чем битва внешняя.

А вот еще его слова: «Есть три подвига: подвиг на войне, подвиг в миру, в повседневной жизни, и подвиг монашеский. Я имею все три опыта. Я был на войне, я жил в миру, был женат. Сейчас я в монастыре. Я вам скажу, что монашеский подвиг гораздо сложнее остальных. Я его по тяжести поставил бы на первое место! Но и по радости – тоже на первое. Как говорят, если бы люди знали, какие трудности есть в монашестве, никто бы не пошел в монастырь. Но если б знали, какая радость доступна монахам, пошли бы все!.. Монахи – спецназ Божий…»[48]

Мне посчастливилось дважды находиться на Донбассе с отцом Киприаном, проехать сотни километров по дорогам войны и увидеть, как он умеет говорить с каждым солдатом – от рядового до полковника. Он давно просился на передовую спецоперации и наконец получил разрешение Святейшего Патриарха. Он рвался к своим. К тем, кто нуждался в его слове и поддержке больше всего. К бойцам, идущим на смерть ради