Жрец Хаоса. Книга ХVIII - М. Борзых

всякий случай, во избежание, шагал я рядом с Шанталь в облике горга. Так-то оно, чай, поприятней — с максимальным сопротивлением магии. Так что даже если щит в какой-то момент не справился бы, шкура горга должна была уменьшить неприятные ощущения процентов этак на восемьдесят-девяносто. Остальное можно было пережить. К тому же я, не будь дурак, тоже шагал по энергетическим линиям с помощью щита магии Рассвета, ослабляя конструкты, хоть и не размыкая их полностью, и автоматически подпитывая собственный же щит от чужих накопителей. Памятуя при этом, что мне вполне могут выставить счёт за подобное обращение.

Вот говорят же, мужчины и женщины мыслят совершенно по-разному, и реальным тому доказательством стали следующие события. Пока я вспоминал, на которой из торчащих булыжников наступал для того, чтобы разомкнуть цепь и попасть внутрь башни, Шанталь с интересом разглядывала дверь, расплавившуюся вместе со стенами башни в единый монолит после всех стараний Пожарских снести башенку, как символ стойкости прошлой правящей династии.

Спустя несколько мгновений пристального внимания она принялась царапать куском обсидиана, некогда забранным у меня из собственного Ничто в качестве трофея, руны на практически идеально гладком камне. Присмотревшись, я увидел, что там уже имелись оплавленные части рун, и Шанталь их просто дорисовывала, иногда задумывалась, будто выбирая, какой из символов продолжать и каким образом.

— Позволь уточнить, что ты делаешь? — стараясь не говорить под руку, уточнил я у ученицы.

— Погоди, — остановила она меня взмахом руки и вновь провела осколком обсидиана по оплавленному камню и даже язык чуть высунула от усердия. — Я вашу скандинавскую мифологию постольку поскольку читала, а тут такое ощущение, будто экзамен сдаю, и попытка всего одна.

— Экзамен?..

— Ты мне, когда про Нифельхов рассказывал, мне очень знакомой фамилия показалась. В скандинавской мифологии есть созвучные с вашей фамилией и их понятия. Только если Утгард описывали как… — она чуть прищурилась, подбирая слова для объяснения, — как место вне времени и пространства, то Нифельхейм называлась земля, откуда появилось всё сущее, что-то вроде первородного ничто. Так вот, по Нифельхейму, если мне не изменяет память, то ли девять, то ли двенадцать рек текло. Названия у всех забористые, а здесь остатки оплывших рун напоминают эти названия. Когда я угадываю правильно, руны соединяются в единый ручеёк, стекают в центр круга, активируя что-то вроде колеса-коловрата, открывающего вход.

— Сколько осталось?

— Три, — тяжело вздохнула Шанталь. — Я ведь чувствую уже, что на правильном пути, а три последних не вспоминаются.

— Стой здесь, никуда не уходи, — хмыкнул я и отправился за консультацией порталом к человеку с абсолютной памятью, который в большинстве своём занимался чтением самых разнообразных книг.

Чета Берсеньевых-Угаровых как раз изволила ужинать в девятом часу, о чём-то переговариваясь и смеясь. Моё появление в столовой они восприняли настороженно, оборвав разговоры и смех. Ведь просто так я не явился бы без предупреждения.

— Маша, все вопросы потом, сейчас мне нужен ответ на один вопрос. В мифическом Нифельхейме протекают реки. Если ты знаешь их названия, напиши скандинавскими рунами.

При этом напротив Марии плавно опустился воплощенный магией иллюзий лист бумаги и грифель. Мария заторможенно кивнула, взяла грифель и принялась убористым почерком, печатными линиями вырисовывать требуемый ответ. А вот на последней она даже застопорилась и написала три варианта.

— Там переводчик совершенно не уверен был в том, что пишет. Да и, как вы понимаете, фолианты уже за древностью лет поистрепались. Посему насчёт написания последней я не уверена.

— Мария, ты чудо, — послал ей воздушный поцелуй супруге Алексей. Я схватил листок и, уже убегая, пообещал:

— С меня подарок!

Оставив семейную чету дяди в недоумении, я вернулся к Шанталь с перечнем Берсеньевой.

— Сравнивай!

Нужно было видеть глаза юной императрицы.

— Вы в такое время в библиотеку отправлялись? — опешила та.

— Лучше! К Берсеньевой. У той абсолютная память, она-то нам с тобой и помогла.

— О, — восхитилась Шанталь. — Как удобно-то! — А после нервно хихикнула: — Но не в семейной жизни: этак, может, где-нибудь напортачишь, и даже шанса не будет, что жена со временем забудет.

Чуть расслабившись, похихикивая, Шанталь принялась сверять варианты, написанные Марией, с собственными. Ещё две реки она писала с лёгкостью, а вот с третьей, последней, ей пришлось повозиться. В какой-то момент Шанталь пошатнулась.

— Что с тобой? — я успел подхватить её под локоть, не давая упасть.

— Есть хочу и… в глазах белые пятна, — слабым голосом ответила императрица и утерла испарину со лба дрожащей рукой.

Я выругался.

— Так ты руны эти через кинжал первостихией вырисовываешь?

— Так они сквозь оплавленный камень пробивают заново борозды, как русла рек, — как само собой разумеющееся, пояснила ученица. — Аппетиты у неё, я вам хочу сказать, на зависть многим.

Прикинув, чем могу подпитать ученицу, и вспомнив про наши кровные клятвы, я потчевал Шанталь малым благословением Рассвета на группу лиц до пяти человек. В неё же моя магия ушла, словно в сухую землю или в воронку. Источник едва ли не причмокивал, пожирая благословение. Однако же своей цели я добился: Шанталь стала выглядеть значительно лучше, на щеках появился лёгкий румянец, и обсидиановый клинок она уже держала крепкой рукой без дрожи.

Стоило Шанталь вывести верные руны, как под толщей спёкшегося камня действительно засветились льдисто-голубыми оттенками русла рек, стекающиеся в центр и постепенно закручивающиеся в водоворот. Камень стал прозрачным. А после и вовсе стал напоминать некое желе. Когда желе истончилось до состояния тонкой плёнки, похожей на мыльный пузырь, сквозь который легко угадывался главный зал донжона башни с уже однажды виденным мной камином, я взял Шанталь за руку и сказал:

— Тоньше уже не будет. Пойдём.

В отличие от Шанталь, легко прошедшей сквозь пелену, меня эта дрянь не впустила! Пока Рассветный щит вступил в единоборство с пустотной магией, пытаясь пережрать друг друга, каминный зал начал заполняться туманом. Пустотница испуганно ойкнула и сменила ипостась на змеиную. Стоило ей это сделать, как раздался голос, уже слышанный мной однажды:

— Приветствую, Нидхегг. С возвращением домой, дочка.

* * *

Брата Секстуса вызвали к иерарху Тосканы ранним утром — в тот час, когда над Флоренцией ещё висел густой туман с Арно. Гонец, молодой послушник в костюме пажа, барабанил в дверь дома на окраине города, где Саптама снимал комнаты под лабораторию, с настойчивостью, которая не предвещала ничего хорошего.