Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

делах». В свои последние дни Рузвельт не хотел мириться с неизбежностью и продолжал действовать по большей части в одиночку, как он это делал все годы с момента своего первого вступления на президентский срок в 1933 году.

После того же разговора, в котором Черчилль говорил о своей «самой крупной ошибке», Моран записал еще одно интересное суждение о своем пациенте. Черчилль, по его словам, высказался в том духе, что «имел большое влияние на президента Рузвельта вплоть до последних трех месяцев перед Ялтинской конференцией, когда он перестал отвечать на мои письма». Если датировка событий точна, то это означает, что личные послания Рузвельта перестали приходить примерно во время президентских выборов в ноябре 1944 года. Письма от его имени продолжали приходить, но премьер-министр подозревал, что писали их уже сотрудники Белого дома. Черчиллю не нравилось, что ему пришлось специально осведомляться, получил ли президент от него телеграмму, отправленную 17 марта 1945 года – через восемнадцать дней после возвращения Рузвельта из Ялты. Проникновенный тон этого послания предполагал осознание премьер-министром того факта, что Рузвельт, с которым Черчилль попрощался в Египте, больше уже не обладал силой и властью, свидетелем которых ему доводилось быть с 1941 года.

Осознавая приближение конца, Черчилль включил в свое послание личные воспоминания об их военном товариществе. «Наша дружба – краеугольный камень, на котором я строю и продолжу строить будущее мира до тех пор, пока буду оставаться одним из его строителей, – писал он. – Я все время думаю о тех замечательных днях, когда вы придумали план ленд-лиза, о нашей встрече в канадском порту Аргентия в Ньюфаундленде, когда вы с моим искренним согласием приняли решение о вторжении в Африку, и о том, как вы утешали меня после потери Тобрука». Еще через несколько предложений Черчилль выразил надежду, в которой содержалось и осознание реальности: «Я буду ждать вашего давно обещанного визита» – обещание, которому, конечно, так никогда и не было суждено осуществиться.

Проникновенные воспоминания Черчилля были предназначены для одного-единственного адресата, но ответ он получил лишь через две недели, что, несомненно, вызывало неизбежный вопрос: были ли два лидера близки друг другу на личном уровне, или же это было всего лишь товарищество военной поры, объединившее их как союзников, противостоящих общему врагу? Хотя Рузвельт так и не собрался или не нашел время приехать в Британию, не вызывало никакого сомнения то безграничное гостеприимство, с которым он принимал Черчилля в каждый его приезд в Соединенные Штаты. Он неизменно встречал премьер-министра по прибытии и провожал его при отъезде. К неудовольствию Элеоноры Рузвельт, он постоянно приглашал Черчилля останавливаться в жилых апартаментах Белого дома, несмотря на наличие свободного соседнего гостевого Блэр-хаус. Он принимал его в семейном поместье в долине реки Гудзон и отвозил в президентскую загородную резиденцию Шангри-Ла, будущий Кэмп-Дэвид. Он засиживался со своим гостем, известным полуночником, допоздна, после своего привычного времени отхода ко сну. Он организовывал транспорт и охрану во всех случаях, когда премьер-министру это было нужно.

С первого приезда Черчилля в Белый дом и вплоть до смерти Рузвельта два лидера обменивались различными подарками. В библиотеку Рузвельта Черчилль привозил каждую свою книгу в специальном переплете из красной кожи с тисненными золотыми буквами названием и именем автора и с дарственной надписью. Рузвельт же в отправленном Черчиллю в «День Д» письме сообщал, что посылает ему две электрические пишущие машинки – по той простой причине, что, как узнал президент, Черчиллю понравился шрифт этой конкретной модели машинок американского производства. Они регулярно обменивались фотографиями, в том числе самих себя. Некоторые подарки были трогательно продуманы. 16 октября 1943 года – между триумфальным сентябрьским визитом Черчилля в Вашингтон и Тегеранской конференцией – Рузвельт отправил своему секретарю Грейс Талли записку: «Свяжитесь с генералом [Генри] Арнольдом [главой американских ВВС во время Второй мировой войны] и узнайте у него, когда последний срок отправки на бомбардировщике рождественской елки для Уинстона Черчилля, так чтобы она прибыла к нему в Чекерс перед Рождеством». Президентские указания были очень конкретными: елка «должна быть упакована в джутовую ткань и отправлена по адресу, указанному генералом Арнольдом». Вслед за этим Талли отправила коменданту рузвельтовского имения Гайд-парк записку: «Армейский грузовик заберет елку 11 декабря».

И через два дня после запроса о елке Рузвельт продолжал думать о Черчилле и Рождестве и опять написал Талли: «Мистеру Черчиллю очень понравился набор карт», висящих в кабинете Белого дома. Президент хотел, чтобы она узнала у журнала National Geographic, смогут ли они «изготовить для меня аналогичный набор, чтобы я отправил его премьер-министру к Рождеству». В январе 1945 года, перед отъездом в Ялту, Черчилль надиктовал короткое напоминание самому себе справиться у президента о деталях отправки ему нескольких «золотистых язей» – породы прудовых рыб, которые премьер-министр хотел ему подарить.

Хотя большую часть своей жизни Рузвельт находился на государственной службе, в качестве своего занятия, даже в регистре для голосования, он указывал «фермер, специалист по выращиванию деревьев». На другом берегу Атлантики Черчилль у себя в Чартвелле разводил (и обожал кормить) различные виды рыб. Каждый из них хотел поделиться с другим подарками, обладающими особым личным значением.

При всем обоюдном внимании друг к другу ни один ни другой не стеснялись откровенно высказываться о коллеге тогда, когда их не слышали журналисты или малознакомые люди. Фрэнсис Перкинс рассказывала, что Рузвельт сказал ей, что Черчилль рождает идеи так же легко и естественно, как дышит. Однако качество порождаемых им идей было неровным. В качестве успешной он назвал Малберрийские гавани – британскую систему временных береговых сооружений на побережье Нормандии для выгрузки военной техники, личного состава и материальных запасов в «День Д» – и сказал, что это была «одна из его блестящих идей. Всего их у него сотня каждый день, но только примерно четыре из них хороши». Во время пребывания в Гайд-парке премьер-министр увидел пришвартованные на берегу Гудзона старые военные корабли и тут же выдал президенту: «Бог мой, да ведь эти корабли и другие такие же, больше ни на что не годные, можно затопить в Ла-Манше для защиты высадки».

Рузвельт лично и в переписке называл Черчилля «Уинстон». Но за глаза нередко, особенно на раннем этапе, от него можно было нередко услышать снисходительно уменьшительное «Уинни». Сын Франклина и Элеоноры Эллиот Рузвельт, дослужившийся за годы войны до звания бригадного генерала в Военно-воздушном корпусе армии США, рассказывал о разговоре с отцом во время Атлантической конференции в августе 1941 года. Даже тогда Рузвельт называл Черчилля «настоящий олдскульный старый тори». Но тут же, через несколько предложений, если Эллиот точно передал их разговор, Рузвельт-старший добавил: «Не забывай