Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

собака!» Еще через несколько предложений она переходит на личности: «Я не согласна с мистером Черчиллем в вопросе об Испании, а он настойчиво поднимает его каждый раз за столом. Говорит он ярко, но, не могу удержаться, временами просто глупо».

Дневниковая запись миссис Черчилль по тону похожа на запись ее дочери в мае 1943 года – такая же описательная и решительная: «Жизнь в Гайд-парке – сплошная череда пикников». Кроме пикников миссис Черчилль присоединилась к Первой леди на «две прекрасные прогулки», а вместе с Рузвельтом посетила «президентский музей», где, как она пишет в дневнике, «умудрилась выудить сделанную [художником] Полом Мейзом ужасную карикатуру на твоего отца».

Женщина вполне определенных взглядов и мнений, Клементина не боялась высказывать свое мнение и была вовлечена в процесс выстраивания публичного имиджа своего мужа до такой степени, что без сомнений разорвала в клочья рисунок уважаемого художника, с которым Черчилль был знаком еще со времен Первой мировой войны и который, по словам самого Черчилля, побудил его заняться тем, что он в названии одной из своих книг сформулировал как «живопись как отдохновение». Та решимость, с которой она разделалась с рисунком Мейза, в какой-то степени предвосхитила еще более драматичное уничтожение портрета ее мужа работы художника Грэхема Сазерленда, заказанного ему членами Палаты общин и Палаты лордов к 80-летию Черчилля в 1954 году. Ни Клементине, ни самому Черчиллю портрет решительно не понравился, он язвительно назвал его «ярким примером современного искусства». Со временем портрет вынесли из загородного дома Черчиллей Чартвелл и сожгли. Нелестное искусство, как они, видимо, считали, не заслуживало того, чтобы быть публично выставленным.

Уильям Леги в своих мемуарах «Я там был» подробно описывает происходившее в каждый день визита Черчилля. 18 сентября, сообщает он, Гопкинс приехал в Гайд-парк около полудня, «привезя с собой герцога Виндзорского». Гопкинс остался после обеда, помогая Черчиллю и Рузвельту составить совместное заявление об отношениях с новым правительством Италии и облегчении, которое крах диктатуры принесет итальянскому народу. Завершалось заявление цветастым призывом Черчилля поторопиться и приблизить «день, когда в Италии можно будет провести свободные выборы, и страна завоюет причитающееся ей место в семье свободных наций». Заявление это было опубликовано только уже после возвращения Черчилля в Лондон, восемь дней спустя.

Хотя отношение Рузвельта к Гопкинсу теперь изменилось, тот продолжал выполнять поручения, о которых его просили. Пока он был занят составлением заявления об Италии, Леги наблюдал за тем, что происходило в Гайд-парке. Он был «впечатлен, увидев, что премьер-министр, один из самых могущественных людей своего времени, при расставании почтительно склонился перед бывшим королем». Черчилль, по словам Леги, «по своим манерам и социальным привычкам, был до мозга костей британцем».

Леги не упомянул, что во время потрясшего Соединенное Королевство (и Британскую империю) кризиса с отречением Эдуарда VIII от престола в 1936 году Черчилль стоял на стороне тогдашнего короля. В то десятилетие, между 1929 и 1939 годами, получившее в его биографии название «дикие годы», когда он не входил в состав правительства, ему приходилось терпеть в парламенте унизительные выкрики из-за того, что он поддержал монарха, со всех сторон подвергавшегося нападкам. Парламентарий Лео Эмери написал у себя в дневнике 7 декабря 1936 года – ровно за пять лет до нападения на Перл-Харбор – что его давний друг (и временами политический оппонент) был «совершенно потрясен проявленной по отношению к нему единодушной враждебностью парламента и тем, что спикер даже призвал его к порядку». А еще через несколько предложений Эмери написал, что Черчилль «испытывает глубокую личную симпатию к королю и что его позиция вызвана переживаниями из-за его проблем». Черчилль (и король) проиграли эту битву, но это не означает, что политик, которого Леги назвал «самым мощным человеком, появившимся в Англии со времен короля Генриха VIII», перестанет проявлять почтительное уважение к монархии как институту. За время своей парламентской и правительственной карьеры Черчилль служил четырем королям и двум королевам на троне – а король Георг VI и его дочь Елизавета II правили страной в течение почти девяти лет его пребывания на посту премьер-министра.

Пристально наблюдать за светской жизнью Гайд-парка Леги продолжил и за обедом 19 сентября на «ферме Рузвельта» Вал-Килл в нескольких милях от усадьбы Спрингвуд. Адмирал описывает словесную перепалку между Первой леди и первым министром Британии. О чем шел спор на сей раз? По словам Леги, «в течение часа… они спорили о переустройстве мира». Миссис Рузвельт говорила, что мира «лучше всего можно добиться улучшением условий жизни людей во всех странах». На столь глобальный подход премьер-министр отвечал менее амбициозными и более конкретными предложениями. Черчилль утверждал, как он это уже неоднократно делал в прошлом, что «единственная надежда на прочный мир заключается в соглашении между Великобританией и Соединенными Штатами для предотвращения мировых войн путем использования, в случае необходимости, объединенных военных сил двух стран. Он выразил готовность привлечь к этому соглашению и Россию, если русские пожелают присоединиться».

Если президент рассматривал будущие «Объединенные нации» как новую послевоенную организацию, направленную на сохранение мира, то Черчилль размышлял не столько в более широких терминах формирования мира после окончания войны, сколько в рамках существующих военных структур. Леги наблюдал за столкновением этих сильных характеров, каждый из которых демонстрировал «убежденность», и охарактеризовал услышанное как «невероятно интересный и поучительный разговор».

Рузвельт часто уклонялся от споров шутливым отвлекающим замечанием, но жена его не боялась высказывать свое мнение и отстаивать свою позицию, будь то на трибуне или за обедом. С Черчиллем она была готова дискутировать по любому вопросу – от гражданской войны в Испании до того, каким будет мир в грядущие десятилетия. Со временем ее всерьез стал интересовать вопрос, что он думает о ней и ее взглядах.

Миссис Рузвельт была полной противоположностью миссис Черчилль. Клементина видела недостатки президента в его высокой самооценке или в его «дерзости», проявившейся в том, что он с первого дня стал называть ее «Клемми», но она никогда напрямую ему не противоречила. После смерти Клементины в 1977 году в возрасте девяноста двух лет ее дочь Мэри написала 18 декабря в газете Sunday Times Weekly Review: «Уинстон рассказывал ей все, и она несла на себе бремя этого подчас мучительного знания. Это заставляло ее избегать любых близких отношений за пределами тесного семейного круга, и поэтому она нередко чувствовала себя невероятно одиноко, хотя всегда была окружена людьми». Если Рузвельт предпочитал держать Элеонору в неведении, Черчилль для Клементины был словно открытая книга, и нередко полная достоинства улыбка скорее, чем высказанные слова, являлась для нее средством коммуникации – будь то в Лондоне