Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

Песню «Березовый сок» фронтовиков Вениамина Баснера и Михаила Матусовского, по замыслу авторов, должен был петь Марк Бернес. В связи с его смертью для фильма ее исполнил популярный в те годы белорусский ансамбль «Песняры». В следующем году песня стала хитом фестиваля «Песня–72»[823]. Ее популярность отразилась в обилии исполнителей в последующие десятилетия.

Забегая вперед, отметим: песню в качестве эмигрантской исполнял певец и музыкант Михаил Гулько. В текст он внес небольшое изменение, заменив во фразе «Мы трудную службу сегодня несем / Вдали от России» «службу» на «долю» и «ношу». И правильно сделал. Иначе у него могли бы возникнуть проблемы с ФБР США.

⁂

– Велел перенести сюда, настроил на Москву и не выключаю круглые сутки. У меня дочь и внук в Париже. Что с ними – не знаю… Теперь только появилась надежда… что будут спасены.

– Кто бы мог подумать, что спасение придет оттуда? Сергей Васильевич, а ведь я ехал специально, чтобы поздравить вас.

– Не с чем. Всеми забыт, никому не нужен. Старик Стейнвей вспомнил. Прислал в подарок новый рояль… Белый… Господь бог всегда посылает штаны тому, у кого уже нет зада.

– Что бы там ни было, мы остаемся сыновьями России. Пусть непутевыми, но сыновьями.

– Посадил под окном березку – засохла[824].

Этот разговор происходит в советском художественном фильме «Поэма о крыльях» (1979, сценаристы Даниил Храбровицкий и Леонид Трауберг, режиссер Храбровицкий) между умирающим в эмиграции композитором Сергеем Рахманиновым, роль которого исполняет Олег Ефремов, и авиаконструктором Игорем Сикорским в исполнении Юрия Яковлева. В действительности такой диалог состояться не мог: в фильме Сикорский приезжает поздравить Рахманинова, прикованного болезнью к постели, с юбилеем, и их встреча происходит при включенном радиоприемнике, по которому сначала сообщается о победе советских войск под Сталинградом, а затем из Большого зала Московской консерватории транслируется Второй концерт Рахманинова в честь его 70-летия. Однако Сталинградская битва закончилась за два месяца до дня рождения композитора, а сам он до юбилея не дожил трех дней. Кроме того, Рахманинов, тоскуя по России, окружил себя русскими людьми и предметами и действительно посадил три березы, которые трудно приживались, доставляли хлопоты, но не засохли. Однако происходило это не в США, где умер Рахманинов, а в Швейцарии, где он на берегу Фирвальдштетского озера построил виллу «Сенар» с видом на горы Пилатус и Риги и жил там с семьей в летние сезоны в 1930-е годы[825]. Но в фильме возможно все. Набожный Рахманинов святотатствует, лежа под иконой Казанской Божией матери, разговаривает с посетителем, плачет, слушая праздничный концерт после собственной смерти. Зритель видит меж пальм высокую погибшую березу перед виллой в Беверли-Хиллз, похожей на виллу «Сенар» в кантоне Люцерн, символизирующую (мнимое) бесплодие и гибель в изгнании великого русского композитора, которого помнит только великодушная Родина.

Дискурс об эмигрантской тоске по оставленной Родине был важной составляющей позднесоветской массовой культуры и российской идентичности. Он становился актуальным благодаря интенсификации контактов с Западом в ходе подготовки и проведения в Москве Международного фестиваля молодежи и студентов 1957 года и развитию советского зарубежного туризма с середины 1950-х годов. Предметом гордости советских граждан стали наметившиеся в те же годы успехи советской космической программы и превращение СССР в одну из ведущих спортивных держав. Изумление зарубежных современников очевидными успехами Советского Союза придало особую актуальность настройке советско-российской оптики восприятия себя через воображаемый западный взгляд[826]. Другими словами, советский человек ощущал себя под постоянным, пристальным и пристрастным наблюдением заграницы. Предполагалось, что иностранцы находятся в плену устаревших предрассудков об отсталости Страны Советов и ее населения. Однако при встрече с реальными достижениями СССР и культурным уровнем ее жителей зарубежные граждане якобы должны были испытывать сильные эмоции, от восторга до ненависти, от любви до страха – что угодно, только не равнодушие. Такова была официальная версия того, как Запад в целом и каждый его представитель в отдельности воспринимают СССР и его граждан. Версия, которой многие советские граждане, никогда не бывавшие за рубежом и не общавшиеся с иностранными туристами, были склонны верить.

Однако такое представление осложнялось обрывками информации о притягательной и одновременно пугающей заграничной жизни, которые достигали советских людей, несмотря на железный занавес. Советские туристы за рубежом оказывались в неловкой ситуации, обнаруживая, что, во-первых, советская пропаганда лжет о «загнивании Запада», а во-вторых, – что матрица для поведения советского гражданина или советской гражданки содержит непримиримые противоречия:

Он или она должны были одновременно демонстрировать открытость и готовность к диалогу и в то же время тщательно фильтровать и оценивать свои впечатления, быть готовыми не поверить в успехи «капстран» и на «буржуев смотреть свысока», если вспомнить выражение Маяковского[827].

Владимир Высоцкий в 1973 году точно сформулировал императив советского отношения к зарубежному гостеприимству принимающей стороны: «От подарков их сурово отвернись: / Мол, у самих добра такого завались!»[828]

В ситуации, когда советскому человеку под воображаемым или реальным «взглядом иностранца» приходилось балансировать между чувствами гордости и стыда, между стратегиями интернациональной открытости и ксенофобского высокомерия, комплексами имперского величия и собственной неполноценности, воображенная советскими СМИ и отдельными гражданами эмигрантская ностальгия могла сыграть роль спасительного якоря. На фоне тоски одинокого отщепенца по Родине, возвращение на которую невозможно, статус советского гражданина, неразрывно связанного со своей страной и своим народом, живущего полнокровной жизнью под защитой могущественного государства, мог казаться и репрезентировался вовне как большая удача и даже счастье.

Это счастье должно было ощущаться тем интенсивнее, чем дальше от родного края находился советский русский и чем пронзительнее он сам испытывал тоску по отчему дому, якобы свойственную всем русским соотечественникам, временно или навсегда оказавшимся на чужбине. Поэтому советские работники за рубежом, туристы в капстранах, СМИ и деятели культуры охотно репрезентировали собственную или наблюдаемую ностальгию вдали от Родины.

Не случайно в одном из первых программных произведений деревенской прозы, романе Федора Абрамова «Братья и сестры» (1958), возникает сюжет о русской тоске по березке:

Да, уж такой наш человек: не успел еще первый дымок над крышей взвиться, а смотришь – где-нибудь у крылечка уже полощется на ветру тонколистая береза. И куда, на какую чужбину ни закинь судьба русского человека, хоть в самые теплые заморские края, где и зимы не бывает, а все холодно и неуютно на душе без тебя, береза…[829]

Образ березки в качестве все более общепринятого в 1950–1980-е годы символа России оказывался в этой ситуации очень удобным. Подобно тому как в стихах Петра Вяземского и Максимилиана Волошина сердце лирического героя начинало быстрее биться при неожиданной встрече с березкой в Германии или Испании[830], советские поэты также с волнением описывали встречу с «русской красавицей» за пределами России. Дмитрий Блынский был поражен, например, встречей с березкой в Швеции:

Ей стоять бы у нас над речушкою узкой,

В хороводе подруг на крутом берегу,

Потому что березы

Не нашей,

Не русской

Я представить никак не могу[831].

«Над Канадой небо сине, / меж берез дожди косые. / Хоть похоже на Россию, / только все же не Россия», – написал в апреле 1963 года геофизик и один из патриархов советской авторской песни Александр Городницкий, будучи в составе океанологической экспедиции на паруснике «Крузенштерн» у берегов Канады[832]. Поводом для стихотворных строк стала встреча с березами на канадском берегу:

На заснеженном холмистом берегу стояли столь милые нашим стосковавшимся глазам березовые рощи, сменявшиеся сосняком. Пейзаж настолько напоминал родное Подмосковье, что у всех защемило сердце[833].

Если в прозаической записи зрителей поразило сходство канадского пейзажа с подмосковным, то поэтические строки настаивают на исключительности российского неба, дождей и берез.

В 1970 году герой повести писателя – фронтовика и почвенника Семена Шуртакова, подобно Владимиру Солоухину, воспринимает березку в Крыму как «привет из милой нашему сердцу России»[834].

Тремя годами позже поэт и журналист Вадим Кузнецов в цикле стихов «Воспоминание об Америке» опубликовал стихотворение «Березы», в котором противопоставил беспочвенности современного искусства безыскусность берез, даже если они