Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

для детей, объединяет те же образы и коннотации, что и поэтическая продукция 1960–1980-х годов для взрослых. Здесь мы встречаем образ ласковой матери, рассказчицы русских народных сказок на сон грядущий, тему войны и победы, любви к родной земле-матушке, пересилившей все беды. В целом эти темы в той или иной мере были представлены в детской поэзии, но все же иначе, чем в стихах для взрослой аудитории. Тема березы как воплощения женского начала в стихах для детей чаще связывается с девочкой, девочкой-подростком или сказочной красавицей[773]. Часто березка выступает образцом физической чистоплотности и моральной чистоты. Вот как, например, рисует березку ленинградская поэтесса Галина Новицкая в четверостишии 1963 года:

Склонясь к реке, зеленою рукой

Спешит береза стройная умыться:

Ей хочется в семье своей большой

Быть самой лучшей, самой белолицей[774].

Красота березы в стихах для детей гармонирует с обликом родной природы. Любить эту красоту – а с нею и Родину – должны были научиться дети последних советских поколений. Вот как эту задачу ставила поэтесса-любительница Екатерина Серова:

Широкие, привольные,

Родимые края…

Березка белоствольная,

Любимица моя,

Стоит, как свечка, белая,

Глядит она вокруг:

Ей рожь кивает спелая,

Ей кланяется луг.

Кругом так славно, солнечно,

Куда ни поглядишь,

Над озером тихонечко

Колышется камыш.

Плывут протокой узкою

Утята чередой.

Люби природу русскую,

Храни, читатель мой![775]

Тема войны встречалась в литературе для подростков. Для маленьких детей тема угрозы березе чаще звучала в ином ключе – как экологическая опасность, исходящая, конечно, не от загрязнения окружающей среды взрослыми, а от мальчишек-сорванцов, бездумно играющих с огнем и ножом[776]. Один из таких хулиганов стал героем рассказа березы в стихотворении Н. Бутыриной:

Он изрезал ножиком всю мою кору,

Было очень больно мне, думала, умру.

Он не успокоился, он поджег меня!

Корчились листочки, сохли от огня…

Вы ему напомните, сорванцу тому,

Про березку стройную в пламени, в дыму…

Ведь березка каждая тоже хочет жить,

С ветерком шептаться, с ручейком дружить.

Ведь березку каждую следует беречь.

Ну, зачем березку резать или жечь?[777]

Поэты воспевали жизнелюбие березки, с которой детям следовало брать пример выносливости и упорства[778]. Любовь к родному краю дети должны были проявлять также уходом за деревьями и участием в посадке саженцев, в том числе берез. Этим задачам детские поэты также посвящали стихи[779].

Интенсивная репрезентация березы в позднесоветской культуре, видимо, в целом была успешной. Поэтические образы попадали на благодатную почву и входили в повседневный языковой репертуар. Их использовали даже в разговоре с самими собой – в дневниковых записях. Так, 14-летняя муромская школьница Ольга Курапова в июле 1967 года записала в дневник:

Ты входишь в лес, и ты уверен в этом, а вот я уверена, что вхожу в волшебное царство. Разве не по-сказочному освещены листья молодых березок? Неужели не похожи они на кудрявых девчушек с изумрудными локонами, освещенными солнцем, дрожащими от ветерка? А эта поляна, залитая солнцем, разве не тронный зал, посреди которого стоят принц и принцесса – две березы. А вокруг них кружатся в вальсе множество березок, осинок-придворных дам, а разве это не ель-визирь, а этот дуб-богатырь тоже пришел на бал. Вот уже кусочек сказки[780].

Годом позже, в эпоху переоткрытия творчества Сергея Есенина массовой советской аудиторией, в ее дневнике появилась и такая запись:

Я люблю Есенина, но не так, как многие, ведь большинство его и знают только по его стихам такого содержания, что вызывают противную улыбочку и пошлые словечки (да и самих-то стихов его не знают). Я люблю его всего, со всеми его стихами, с его березами и закатами, любовью к женщинам и к… животным, простым дворнягам и коровам, с его «розовыми» конями[781].

Итак, в поэтических произведениях для взрослых и детей 1960–1980-х годов репрезентации берез встречались несравнимо чаще, чем раньше. Так часто, что по этому поводу изредка раздавались голоса протеста. И все же обилие берез в тексте не шло в сравнение с переизбытком визуальных изображений берез, присутствие которых во второй половине ХХ столетия становилось повсеместным.

⁂

В орбите деятельности «русской партии» оказался талантливый художник Константин Васильев[782]. После творческих исканий в различных жанрах и темах он обратился во второй половине 1960-х годов к дохристианской мифологии, арийским идеям и искусству нацистской Германии. Его творчество привлекло внимание русских националистов из самиздатского журнала «Вече» (1971–1974), которые, в свою очередь, познакомили с ним видных деятелей русского националистического движения[783]. После трагической гибели Васильева его творческое наследие от обвинений со стороны академической школы в китче и дилетантизме защищали деятели культуры почвеннической направленности.

«Русскую партию» в Васильеве привлекало увлечение славянским язычеством, поскольку логика антисемитизма привела русских националистов к отказу от христианства из-за его иудейского происхождения как от хитроумной выдумки евреев, направленной на порабощение народов мира.

В творчестве Васильева представлены не только образы древних славян-ариев, былинных и сказочных героев, но и «исконной» славянской природы. На многих картинах Васильева – «Жница» (1966), «Гуси-лебеди» (1967), «Портрет сестры Людмилы» (1967), «Северная легенда» (1973), «Алеша Попович» (1974) и других – береза является частью пейзажа, опорным элементом структурного плана изобразительной плоскости и/или центральным символом.

Случай Васильева в контексте визуальной репрезентации березы почти скандален ввиду чудаковатости образа жизни и странностей судьбы художника, его увлечения «арийскими идеями» и нацистским искусством, демонстративно выраженного авторского почерка и неприятия официальным цехом советских художников. В чем Васильев не был оригинален, так это в тиражировании березы как (древне)русского символа. В 1960–1980-е годы многие советско-российские живописцы изображали березу в жанрах традиционного национального и исторического пейзажа, в контекстах военной тематики, сельской жизни и жанровых зарисовок.

Следующий тезис искусствоведа и почитательницы березы в изобразительном искусстве Марии Вяжевич о березе в российской живописи в целом применим и к поздней РСФСР:

Одно только перечисление названий произведений изобразительного искусства, в которых встречается береза, займет значительное количество страниц. В творчестве целого ряда мастеров живописи береза – как олицетворение национального характера – вовсе занимает центральное место и присутствует почти в каждой работе[784].

Вяжевич в этом контексте называет двоих художников, чей творческий расцвет пришелся на позднесоветский период. Один из них – именитый живописец и функционер цеха советских художников Валентин Сидоров, искусство которого, по словам Вяжевич, «проникнутое любовью к родному краю – деревне Подол, ставшей для художника малым отражением всей бескрайней России, неустанно воспевает березу». В творчестве другого, Ефрема Зверькова, который изображал богатый березами ландшафт среднерусской полосы, «одухотворенная чистота природы представала камертоном нравственного состояния человека»[785]. Можно назвать и другие имена. Это, например, Иван Сошников, многие картины которого в 1950–1980-е годы запечатлели березовые пейзажи. Среди них «Май» (1958), «Мартовский день» (1965), «Во поле березонька стояла» (1970). Или Федор Шурпин, на картине которого «Майский вечер» (1964) доминирует группа берез на берегу розовой от заката реки. Березы возвышаются над деревней по ту сторону пруда на картине Вячеслава Федорова «Поздний вечер» (1967). Юрий Подляский видит небогатое село сквозь аллею роскошных берез («Майский полдень», 1973). Ствол березы маркирует структурный центр в изображении деревенской улицы на картине «Майский теплый вечер» (1984) Николая Сысоева. На картине «Ясное утро» сияют на солнце стволы берез у Бориса Щербакова. Этот список можно продолжать бесконечно[786],[787].

Тематическое разнообразие сюжетов произведений живописного искусства, в которых так или иначе фигурировала береза, в 1950–1980-е годы продолжало расширяться. Первоначально, в годы оттепели, это были сцены возвращения ветеранов Великой Отечественной войны после победы в родные места,