Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

Интересно, что сами советские поэты – певцы берез явно ощущали, что поток стихов о «русском дереве» достиг в 1950–1980-е годы беспрецедентных размеров. Иначе невозможно объяснить появление стихов, в которых их авторы объясняли, почему они (вновь) обращаются к обильно представленной в поэзии березовой теме[755]. Спектр объяснений этого феномена колебался от эмоциональной привязанности к ней и любви к ее красоте до святого долга перед Родиной. Вот как аргументировал, например, возвращение к теме березы ленинградский поэт-любитель Николай Малышев: «– Почему опять о березах? / – Потому, что это – Россия!»[756]

До триумфа березовой темы в советской поэзии в связи с 70-летним юбилеем Сергея Есенина в 1965 году увлечение поэтов березками могло вызывать раздражение представителей цензуры как проявление аполитичности. Так, при проверке ленинградского альманаха «День поэзии» за 1962 год ежегоднику была предъявлена следующая претензия:

Серьезным недостатком произведений сегодняшних поэтов, издаваемых «Советским писателем»… является чисто описательный характер, зарисовки с натуры, камерность тем. Сюжетных произведений выходит очень мало. В основном поэты пишут о весне, о ручейках, о березках, о распустившихся цветочках, о первой травке, о дожде, тумане, журавлях и т. д.[757]

Показательно, что березка в цензурной критике камерности поэтических произведений не выделена из общего ряда природных объектов поэтизации вроде ручейков, первой травки и цветочков.

Изредка неумеренное чествование березы как национального дерева вызывало раздражение товарищей по перу. Так, Михаил Исаковский в 1959 году подверг критике стихи Алексея Маркова за неубедительность образов и слабое владение языком. Помимо прочего, досталось поэту и за абсурдную, по мнению Исаковского, эксплуатацию «русскости» березы:

Разумеется, береза весьма характерна для русского пейзажа. Но она широко распространена и во многих других странах мира. Поэтому, опять-таки, утверждать, что «родиной берез» является Россия, значит говорить неправду.

‹…›

На самом деле, если бы он вместо слова «родина» поставил слово «страна», то было бы уже гораздо лучше, точнее. Россию вполне можно назвать «страной (а не родиной) берез», ибо березы у нас много и это характерно для России[758].

Сам Алексей Марков – ветеран Великой Отечественной войны и противник ввода советских войск в Чехословакию – почти через четверть века после прозвучавшей в его адрес критики старшего коллеги писал:

Нет проку, милый, от того,

Что льешь в восторге бурном слезы:

«Не знаю краше ничего,

Чем наши русские березы!»[759]

Он призывал заменить слова природоохранными делами. В 1969 году башкирский и татарский поэт, участник войны, в недавнем прошлом глава Башкирской организации Союза писателей СССР (1962–1968) Назар Наджми (Хабибназар Назмутдинов) опубликовал (в переводе Якова Козловского) написанное в 1965 году, в самый разгар славословий в адрес «русской березки», большое программное стихотворение «Березы» с критикой попыток «национализировать» это дерево. В нем есть и такие строки:

Вы трепетны и белокожи

И так пленительно стройны,

Что вправду на невест похожи

Башкирской нашей стороны.

Сравнил бы с ними вас, но это

Не вправе сделать я, коль вы

В сквозных платках того же цвета

Стоите около Москвы.

На польских шепчетесь просторах,

Лесам и рощицам верны.

И в Кольских голубых озерах,

Как в зеркалах, отражены.

Порой белы, порой белесы,

Над полем, шляхом иль рекой,

Великодушные березы,

Какой вы нации? Какой?

Да никакой.

Ведь вы – деревья

И радовать должны сердца

Тем, что чужды высокомерья

И не меняете лица[760].

Самый, насколько нам известно, радикальный программный поэтический протест против чрезмерной эксплуатации образа березы в советско-российской лирике сформулировал в конце 1970-х годов самодеятельный поэт Владимир Павлинов:

Береза, ты молчишь, скорбя.

Качаешь головой зеленой.

Ну и заездили тебя

Есенинские эпигоны!

Неужто в наши дни, скажи нам,

Свет на тебе сошелся клином?

За наши сборники берусь:

«Береза – Русь», «береза – Русь»!

В березе ли вся мира боль?

И есть ли смысл в неглавной боли?

Не слышим радио мы, что ли?

Газет не покупаем, что ль?

Мы – благодушны и тверезы.

А век-то физика творит!

Какие, к черту, тут березы?

Земля и рвется, и горит!

Напалм. Землетрясенье. Сель.

Нужда ли – жизнь клевать по крохе?

Осмыслить душу, суть эпохи —

Не наша ли, поэты, цель?[761]

Интонации Павлинова созвучны высказанной в те же годы Александром Гельманом и Сергеем Довлатовым критике замещения в позднесоветской России любви к людям любовью к березке[762].

В репрезентации берез у Дементьева заметен новый акцент, присутствующий и в других поэтических произведениях позднесоветского периода. Береза связывается с историей и опытом не только последней войны, но и всего русско-славянского прошлого, такого долгого, что оно представляется вечным, бесконечным, как бесконечна сила березы, «идущая от русской земли». Береза является воплощением не России, а Древней Руси, которая, возможно, даже рождена от березы[763]. Береза воспевается как вечная основа «Всего людского и лесного, / всего, что – жизнь, Россия, мы»[764]. Жизнь русских людей и деревьев настолько органически связаны, что за смертью последней березы якобы последует смерть последнего русского человека[765]. Почти мистический трепет, который должно внушать белоствольное дерево, рождает религиозные метафоры, в которых береза «Стройна, как церковь на Нерли»[766], а березовая роща подобна священному храму[767]. От березы исходит вечный, негасимый, освещающий всю Россию и даже весь мир свет, на который якобы все молятся[768]. Образ березы вырастает до масштабов всеобщего светоча и спасительницы планеты:

Летела б во мраке планета,

И трудно бы людям жилось

Без этого доброго света

Исконных российских берез[769].

К 1980-м годам педалирование образа березы в поэтических текстах усилилось до чрезмерности. Если бы Михаил Исаковский дожил до тех лет, ему здесь было бы что возразить. Например, против опубликованной в 1980 году поэмы Владимира Фирсова «Набатные колокола», в которой во время нашествия на Русь Батый якобы велел вырубить березы, а сельского звонаря Семена, не пожелавшего указать дорогу на Рязань, распял на последней из них[770]. Или против назойливой анафоры, использованной в напечатанном летом 1983 года в «Литературной газете» стихотворении Владимира Савельева:

Я вижу, чем свои деяния

уравновесила земля…

Березы. Заводские здания.

Березы. Хлебные поля.

Березы. Домик за оградою.

Березы. Пересохший пруд.

Березы. Душу ими радую.

Березы. Их приемлю суд.

Березы. Забываю мелкое.

Березы. Верю в них до слез.

Сегодня не бетон побелкою —

слепит меня кора берез.

Слепит родимая, обычная,

как раз та самая, она —

для всей России символичная

березовая белизна[771].

Итак, статус березы в русской национальной идентичности в позднем СССР принципиально повысился. Сказалось ли это на репрезентации березы в детской поэтической литературе?

⁂

Проведу рукою ласково

И поглажу белый ствол.

Расскажи, березка, сказку мне, —

В гости я к тебе пришел.

Расскажи мне об Иванушке

И о волке не забудь,

И о сказочной красавице.

Может, встречу где-нибудь.

Расскажи о ласке матери,

О ее любви ко мне

И поведай тайны верности

К нашей милой стороне.

Расскажи мне о сражениях,

Как боец к тебе припал,

Как тихонько и доверчиво

«Мама» раненый шептал.

Расскажи, как помогла ему

Победить и отстоять

Землю русскую, кормилицу,

Нашу землю, нашу мать![772]

Стихотворение Анатолия Жигалова, отнесенное челябинскими библиографами к стихам