Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

В книге о советских шестидесятых, впервые увидевшей свет в годы перестройки в СССР, талантливые публицисты-эмигранты и современники – тонкие наблюдатели Петр Вайль и Александр Генис[696] посвятили повороту этносов советского общества к заботе о национальных идентичностях эссе «Крона и корни. Народ». Основные причины этого явления авторы увидели в разочаровании в цели, которая должна была обеспечивать единство «советского народа», – в построении коммунизма, а также в проникновении в оттепельный Советский Союз непривычных артефактов западной культуры[697].

В отношении расцвета русского самосознания, или «русизма» в терминологии Вайля и Гениса, мода на которое в массовой культуре описана в приведенной цитате, авторы называют три влиятельных идейных центра – творчество писателей 1) Владимира Солоухина, 2) Василия Шукшина и 3) других «деревенщиков», среди которых Вайль и Генис выделяют Федора Абрамова и Валентина Распутина.

В прозе Солоухина, по мнению Вайля и Гениса,

путь к русизму… лежит через материальную культуру, на практике принимая кулинарно-бытовой характер. Интеллигент ставил на телевизор пару лаптей, пришпиливал к стене открытку с «Чудом Георгия о змие» и пил чесночную под ростовские звоны[698].

Шукшин, в отличие от Солоухина, изображал «чудиков», подчеркивая стихийную поэтическую, не консьюмеристскую натуру русского народа. Наконец, классики деревенской прозы, «угрюмые, основательные, драматичные Абрамов или Распутин», рисовали народ как «соль земли». В итоге

деревенская проза, ставшая ведущим литературным и идеологическим направлением следующих лет, развила достижения Солоухина и упростила достижения Шукшина[699].

Как считают авторы собрания эссе о 1960-х, за всеми тремя идейными центрами «русизма» стояла одна теоретическая платформа – русская классика второй половины XIX – первой половины ХX века. Из нее можно было черпать вдохновение, в зависимости от уровня образования и вкусовых предпочтений. Наиболее образованная публика зачитывалась «философским самиздатом» – текстами славянофилов и религиозных философов. Основная масса интеллигенции открыла для себя наследие Федора Достоевского, собрания сочинений которого не переиздавались с 1930 по 1956 год. Массовая аудитория нашла Сергея Есенина:

Стихи его читали с эстрады, печатали невиданными тиражами, пели – и в концертных залах, и под гитару в качестве безымянной блатной лирики. Есенин более других потрафлял массовому русизму, сочетая в себе и в своих стихах огромный поэтический талант, стихийную религиозность – прямо по Лосскому, и размашистую удаль. Все это дополнялось простонародным происхождением и гармонировало с атрибутами русиста: лаптями на телевизоре и солеными грибами[700].

Вайль и Генис диагностировали важные перемены в моральном климате позднесоветского общества, наметившиеся в 1960-е годы:

Уже занимала господствующие позиции деревенская проза, уже вошли в моду отпуска на Орловщине и нательные кресты, уже столичные интеллигенты обзавелись родословными и лукошками, и даже среди американцев почвенник Фолкнер вытеснил интернационалиста Хемингуэя[701].

Консервативные тенденции, охватившие с середины 1960-х годов советское общество, нашли аналоги и во всех эшелонах власти. Наблюдался поворот от цели построить коммунизм до 1980 года к прославлению «развитого социализма». Победа в Великой Отечественной войне превращалась в новый идеологический фундамент государства, тесня (пока не отмененный) образ Октябрьской революции как важнейшего события ХX века. Свертывались экономические реформы. Эти и многие другие характерные признаки «долгих» 1970-х (1968–1982) маркировали консервативный поворот в государственной политике. Апелляции к интернационализму, прогрессу и коммунистическому будущему из официального языка не исчезали, но внимательные наблюдатели подмечали важный поворот в настроениях и в практическом курсе партийно-государственного аппарата[702].

Тенденция к переносу перспективы в сознании советских граждан во власти и за ее пределами с будущего на прошлое, с революции на традицию, с интернационализма на национализм, с личности на природу образует контекстуальную содержательную рамку, позволяющую понять природу триумфа березы в качестве «русского» дерева и символа Родины в 1960–1980-е годы.

⁂

А каковы же были организационные, формальные новации, способные в послесталинскую эпоху поддержать укоренение березы как национального маркера в сознании российского населения?

Став после Сталина менее репрессивным, советское партийное государство сделалось более разветвленным. В связи с этим ему проще было создавать нормативных субъектов и тем самым поддерживать свою власть[703].

Историк Анатолий Пинский и авторы инициированного им сборника статей о позднесоветской субъективности привели множество аргументов в защиту идеи, которая высказывалась и раньше[704]: в 1950–1960-е годы Советское государство не пошло по пути либерального самоограничения ради расширения свобод граждан, а начало создавать систему разветвленного контроля над ними с помощью многочисленных общественных организаций – товарищеских судов, добровольных обществ, самодеятельных творческих коллективов, любительских объединений, клубов по интересам и т. д. Несмотря на то что советские граждане приспосабливали новые общественные институции к своим потребностям[705], они оказывались втянутыми в практики властвования и становились участниками бюрократических процедур, субъектами и объектами государственного попечения, работая на укрепление государственной машины. В результате государство оказывалось более «густым» феноменом, или сетью с более мелкими ячейками. В его деятельности активно участвовали граждане, не входившие в партийно-государственный аппарат в качестве его функционеров.

Тому, как новое, националистическое содержание обретало организационные формы, посвящено резонансное исследование Николая Митрохина[706] о структурах и истории движения русских националистов в позднем СССР, известного как «русская партия»[707]. Определяя объект своего исследования как «совокупность различных организаций, групп, средств массовой информации и отдельных лиц, объединенных между собой не только общей идейной платформой (допускающей очень широкое ее толкование), но и личными и организационными связями»[708], исследователь пришел к выводу, что движение было аморфным, не оказало решающего воздействия ни на официальную политику, ни на настроения большинства горожан, и в конце концов потерпело поражение[709]. Вместе с тем в ходе десятилетнего расследования с привлечением, помимо прочего, устных откровений бывших участников движения Митрохину удалось вскрыть поистине впечатляющие масштабы институциональной разветвленности и организационной активности «русской партии». Выяснилось, например, что, вопреки ожиданиям автора в начале работы над книгой, не меньшинство, а большинство сотрудников партийного аппарата ЦК КПСС, включая членов Политбюро, «в той или иной степени разделяли этнонационалистическую мифологию»[710].

Возможно, Митрохин преувеличил роль верхнего эшелона власти в поддержке движения русских националистов или силу самой «русской партии», как считают некоторые его критики[711]. Само собой разумеется, наличие личных контактов и знакомств еще не обеспечивает единства движения[712]. Конечно, название «партия» в отношении русских национал-консерваторов использовалось их сторонниками и оппонентами – хотя они вряд ли это осознавали – не в современном, а в допартийном смысле, как это было в Российской империи до 1905 года. Придворные или земские «партии» тоже без организационного оформления объединяли сторонников определенной кампании. Однако это никак не умаляет влияния этих «партий» на большую политику.

Как бы то ни было, обнаружилось, что деятельность русских националистов в 1950–1980-е годы, несмотря на поражение в годы перестройки и первое постсоветское десятилетие, опиралась на несколько крупных и влиятельных в политике и культуре центров, вовлекала в свою орбиту известных в стране деятелей. В истории движения выделяются несколько этапов организационного и идейного развития.

После смерти Сталина одна из основных группировок русских националистов образовалась в Союзе писателей СССР. Ее противостояние либерально настроенным литераторам организационно укрепилось после создания в 1957 году Союза писателей РСФСР и окончательно оформилось в 1992 году основанием в Российской Федерации двух писательских организаций – «западнического» Союза российских писателей и «славянофильского» Союза писателей России. Видную роль в становлении консервативно-националистического крыла среди советских литераторов сыграли фронтовики Великой Отечественной войны, учившиеся в Литературном институте им. М. Горького в годы позднего сталинизма и прошедшие идейную закалку в кампаниях по борьбе с «космополитизмом». Как отмечали их однокашники, устойчивые к антисемитской пропаганде (отчасти в силу еврейского происхождения) фронтовики, требования к которым были понижены, больше времени, чем на учебных занятиях, проводили на партийных и комсомольских собраниях и в общежитских застольях[713].

Начинающих писателей – ветеранов войны объединяло не только фронтовое братство, но и социальное крестьянское происхождение:

В социальном отношении фронтовики, учившиеся в конце 1940 – 1950-х годах в Литинституте, представляли собой молодых крестьянских парней, которым очень сильно «свезло» оказаться в столице в престижном вузе, гарантирующем дальнейшую карьеру. …лишь два-три человека вернулись обратно в родные края, остальные предпочитали восхищаться ими, сидя в московских квартирах[714].

Выдающуюся роль фронтовиков в формировании русского