Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

село изображается в двух модусах: как разоренные коллективизацией руины и как объект ностальгии по гармоничной жизни крестьян до вмешательства советской власти в их мир. Угасающая береза как дерево, важное в крестьянском быту и культуре, вполне годится в качестве аллегории умирающей деревни. Если бы нам пришлось писать о страхах русских консерваторов позднесоветского периода, можно было бы выбрать для заголовка строку Солоухина «Над угасающей березой». А для описания надежд русских националистов хорошо подходит образ вечного свечения берез, распространившийся в поэзии 1950–1980-х годов далеко за пределами деревенской прозы. Не случайно несколько стихотворных строк с обоими образами были выбраны в качестве эпиграфов для этого очерка.

В деревенской прозе русский ландшафт играл важную роль, поскольку наступление города на деревню рассматривалось и как экологическая катастрофа. Порой природа и ее составляющие, в том числе деревья, при этом приобретали символическое значение. Так, в знаковой для деревенской прозы повести Валентина Распутина «Последний срок. Прощание с Матёрой» (1976) затопляемый остров с «неперспективной» деревней крепится к речному дну «древним лиственем» – аналогом языческого мирового дерева, вобравшим души всех усопших:

Матёру, и остров и деревню, нельзя было представить без этой лиственницы на поскотине. Она возвышалась и возглавлялась среди всего остального, как пастух возглавляется среди овечьего стада, которое разбрелось по пастбищу. Она и напоминала пастуха, несущего древнюю сторожевую службу. Но говорить «она» об этом древе никто, пусть пять раз грамотный, не решался; нет, это был он, «царский листвень», – так вечно, могуче и властно стоял он на бугре в полверсте от деревни, заметный почти отовсюду и знаемый всеми[722].

Симптоматично, что ближайшей соседкой «лиственя» была береза, которая «будто подбиралась, да так и не подобралась, испугавшись грозного ли вида, или онемев от казни». В конце повести она гибнет вместе с затопляемым островом:

береза, виноватая только в том, что стояла она вблизи с могучим и норовистым, не поддавшимся людям «царским лиственем», упала, ломая последние свои ветви и обнажив в местах среза и сломов уже и не белое, уже красноватое старческое волокно[723].

Не мифологическими, а реальными деревьями – березами – густо заселена повесть Василия Шукшина «Калина красная» (1973). На пяти дюжинах страниц (трех авторских листах) березы упоминаются восемнадцать раз. Главный герой, приехавший из мест заключения в деревню к невесте по переписке вор-медвежатник Егор Прокудин, на протяжении повести четыре раза общается с березами. Он затевает разговор с березкой-подружкой в начале повести, дважды – во время поездок с директором совхоза, и в последний раз – незадолго до своей гибели, после проложенной им на тракторе первой в жизни борозды. Вот эпизод, не вошедший в одноименную экранизацию повести (1974), о которой речь пойдет позже, в связи с визуальными образами березы в позднем СССР:

Егор шел обратно перелеском.

Вышел на полянку, прошел полянку – опять начался лесок, погуще, покрепче.

Потом он спустился в ложок – там ручеек журчит. Егор остановился над ним.

– Ну надо же! – сказал он.

Постоял-постоял, перепрыгнул ручеек, взошел на пригорок…

А там открылась глазам березовая рощица, целая большая семья выбежала навстречу и остановилась.

– Ух ты!.. – сказал Егор.

И вошел в рощицу.

Походил среди березок… Снял с себя галстук, надел одной – особенно красивой, особенно белой и стройной. Потом увидел рядом высокий пенек, надел на него свою шляпу. Отошел и полюбовался со стороны.

– Ка-кие – фраера! – сказал он. И пошел дальше. И долго еще оглядывался на эту нарядную парочку. И улыбался. На душе сделалось легче[724].

В повести Шукшина символика берез воспроизводит крестьянскую культурную традицию, к 1970-м годам овладевшую российским поэтическим дискурсом о березке. Ее образ объединяет девичество, весну и возрождение жизни.

⁂

Сильно упрощая, пространства, в которых в позднем СССР расцвела русская национальная идентичность, можно представить в виде своеобразной матрешки. Ее внешнюю оболочку образует общий поворот к «русскому вопросу» в российском обществе, уставшем от потрясений первой половины ХX века и воодушевленном победой в Великой Отечественной войне. Из самой большой «матрешки» извлекается вторая, поменьше – официальный, государственный консервативный поворот. В ней, соответственно, прячется неофициальная «русская партия», из которой достаем деревенскую прозу. В этом контексте «вложенных» друг в друга феноменов должен уютно помещаться дискурс о березе. Или так хочется исследователям, несколько лет потратившим на поиски корней любви к этому дереву у граждан России?

Ожидания отсылок к березе в исследованиях истории «русской партии» или творчества «деревенщиков», к сожалению, не оправдываются. В книге Николая Митрохина береза упоминается дважды. Один раз – в связи с действовавшим в Москве в 1970-е годы знаменитым своей жестокостью отрядом «Березка», боровшимся с хиппи и валютными проститутками. Второй – в связи с псевдоисторическими сочинениями о языческой древности, в частности с научно-фантастическим рассказом Людмилы Жуковой «О, свежий дух березы!» (1980)[725]. В докторской диссертации Аллы Большаковой о деревенской прозе ни разу не встречаются термины «антисемит» и «еврей», но зато в качестве научных терминов фигурируют «русская душа», «русская идея» и «русский национальный характер». Береза же упоминается дважды – в связи с творчеством Сергея Есенина и с «Калиной красной» Василия Шукшина[726]. В книге Анны Разуваловой о «деревенщиках» мы почти сотню раз встретим «антисемита» и производные от этого существительного, более трехсот упоминаний «еврея» с производными, но не найдем ни одной отсылки к березе.

Зато наблюдательные советские литераторы иногда улавливали связь апелляции к березам с большими проблемами, «прикорнувшими» в их тени. В эссе «Березовые пальмы» Петр Вайль и Александр Генис обратили внимание на то, как образ березки у Ильи Эренбурга сопрягался с желанием убедить европейцев и советских граждан в их культурном родстве:

Мы – это они! Они – это мы! – кричал Эренбург на разных языках, в разных странах, в разное время. Советская история интерпретировала эти слова в зависимости от ситуации. Иногда как призыв к мировой революции, иногда как «убей немца», иногда как безродный космополитизм.

В 1961 году эта концепция вылилась у Эренбурга в формулу: «Береза может быть дороже пальмы, но не выше ее».

На самом деле тогда советская интеллигенция была уверена, что пальма выше. Прошло немного лет, и утвердилось мнение, что выше все-таки береза. В этих ботанических спорах определялась историософская модель России[727].

Сравнение березы с пальмой в советском дискурсе не стоит рассматривать исключительно как фигуру речи. О достоинствах березы по сравнению с пальмой, например, во второй половине 1950-х годов вполне серьезно писал Владимир Солоухин в лирической повести «Владимирские проселки»:

А попробуйте лечь под березой на мягкую прохладную траву так, чтобы только отдельные блики солнца и яркой полдневной синевы процеживались к вам сквозь листву. Чего-чего не нашепчет вам береза, тихо склонившись к изголовью, каких не нашелестит ласковых слов, чудных сказок, каких не навеет светлых чувств!

Что ж пальма! Под ней и лечь-то нельзя, потому что вовсе нет никакой травы или растет сухая, пыльная, колючая травка. Словно жестяные или фанерные, гремят на ветру листья пальмы, и нет в этом грёме ни души, ни ласки[728].

В «ботанических спорах» в позднем СССР березка действительно стала важным аргументом. Приведем немного статистики. В текстах, изображениях и звукозаписях электронных ресурсов, имеющихся в распоряжении Российской государственной библиотеки, «береза» встречается почти 172 000 раз. Только в публикациях оцифрованной русскоязычной периодики, доступной читателям «Ленинки», береза упоминается почти 35 000 раз. Более половины упоминаний относится к советскому периоду, из них в 1950–1980-е годы – более трех четвертей. Если обратиться к газете «Правда», к статистике которой мы прибегали в предыдущих очерках, то откроется картина лавинообразного развития дискурса о березе в позднем СССР. За всю историю газеты с революции 1917 года до распада СССР в 1991 году «береза», согласно данным поисковой системы, упоминается в «Правде» более двух с половиной тысяч раз, а «березка» – более тысячи. Три четверти всех упоминаний существительного «береза» (почти две тысячи) и девять из десяти упоминаний «березки» (более девятисот) встречаются в 1954–1991 годах. Более половины раз «береза» и «березка» встречаются в материалах «Правды» между отставкой Хрущева в 1964-м и началом перестройки в 1985 году. Аналогичную динамику можно наблюдать и в других центральных советских газетах[729].

А вот количественные данные, производящие еще более сильное впечатление. В фондах РГБ