Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

судьбой национальных богатств – природных и исторических. В творческой деятельности литераторов фронтового и послевоенного поколений, озабоченных судьбой русской природы и деревни, защитой окружающей среды и чистотой русской истории, образ березы как «русского дерева» приобрел новую динамику и оброс новыми смыслами. Пора обратиться к триумфу «всеми любимой» березы, обретшей автономию от военной тематики и преобразившейся в «извечный» российский символ в 1960–1980-е годы.

Очерк 10

«Березу любят все»

Береза в национальной идентичности позднесоветских россиян

Игорь: В 1950–1980-е годы березовый дискурс в советско-российском обществе заполонил массовую культуру.

Наталья: Мы это почувствовали в исследовательском процессе. Если в отношении предыдущих периодов нам приходилось разыскивать березовую тему, подобно сыщику, с лупой в руке, то в позднесоветские десятилетия от нее невозможно было увернуться.

Ваш добрый свет не загасить,

Не расплескать веками.

А. Коваль-Волков, 1970-е[689] ,[690]

Над угасающей березой

Они в молчании стоят.

В. Солоухин, 1955[691]

Через несколько часов после выгрузки в порту морская бригада большим лагерем расположилась на центральной асфальтированной площади Махач-Калы.

Люди, лошади, повозки, кучи военного имущества и снаряжения скрылись в тени старых акаций и каштанов. После серых от ольхи болот возле Старой Руссы, откуда мы приехали, все было ново и необычно. Желтоватое море, далекие синие горы, очень высокое солнце, южный подвижный и шумный народ.

И вдруг рядом оказались три березки, наши, русские. Как застенчивые девушки, стояли они, тесно прижавшись одна к другой. Для них отвели особое место, огороженное красивой железной изгородью. Здесь была короткая и выразительная надпись: «Береза. Редкое дерево. Не ломать сучьев. Не портить коры».

Впечатление от встречи со старой знакомой было и радостным («наша»), и отчасти грустным («увидим ли еще?»).

Под вечер пришел пожилой гражданин и, немного смущаясь, сказал: «Извините, пожалуйста! Я депутат городского Совета, – и назвал трудную, незапоминающуюся фамилию. – Понимаю, конечно, что сейчас, когда город в тревоге, фронт близко, странно говорить вот об этих березках. Но большое вам спасибо, товарищи военные. Я боялся, что наши березки пострадают – могли бы куда-нибудь и пригодиться».

Оказалось, что несколько лет назад березки привез из-под Рязани «кто-то из учителей» (нетрудно было догадаться, что «кто-то» – сам говоривший). Березки вначале болели, потом привыкли, оправились и повеселели. У них бывает настоящий листопад, – «как в центральных областях желтеют». Почти все листья собирают школьники для гербария. Даже обрезанные садовником сухие ветки ребята поделили на кусочки для тех же гербариев.

Слушая этот простой рассказ, мы думали: как велика любовь человека к Родине. Ведь это она заставила вырастить и беречь березки на берегу моря[692].

Рассказ о «русской» березке в столице Дагестана – эпизод из своего военного прошлого – включил в научно-популярную статью «Белая береза» бывший фронтовик, уральский журналист Николай Хрущев. Статья была опубликована в начале 1963 года в краеведческом журнале «Уральский следопыт», которым руководил в то время писатель Владимир Шустов, тоже фронтовик. В статье рассказывается о ботанических свойствах березы и ее месте в лесах СССР, о ее лесоводческом статусе между сорняком и пионером леса, о пользе березового сока, испытанной автором на фронте, о свойствах древесины и бересты, которыми люди пользуются испокон века по сегодняшний день в быту и на производстве.

Пластина для календаря «Синички». 1970–1980-е

Четырьмя годами позже сходную по духу, хвалебную статью о березе опубликовал в газете «Правда» известный к тому времени писатель, автор деревенской прозы, член редколлегий журналов «Молодая гвардия» и «Наш современник» Владимир Солоухин. В статье – фрагменте его будущего очерка «Третья охота»[693], размещенной в рубрике с характерным названием «Отечество мое», рассказывалось о видном месте березы в русской культуре и в крестьянском быту. Поминались и левитановские пейзажи, и березовый сок, и банный веник, и березовые рощи на церковных погостах и у стен московского Кремля, и березы вдоль старинной уральской Екатерининской дороги и современных проспектов вокруг Московского университета. Особо восхищала писателя красота березовой рощи. Его любовь к березе, в отличие от добрых чувств уральского журналиста-краеведа к этому дереву, не нуждалась в рациональных аргументах:

Береза достойна своей многоголосой и прочной славы, и заслужила она ее в общем-то бескорыстно. Ладно, если бы древесина ее была ценнее всех других древесин, вовсе нет. Ладно, если бы родились на березе особые плоды. Вовсе не родится никаких плодов. Семена ее, как известно, не употребляются в дело. Не добывают из березы ни каучука, ни живицы. Просто так. Хороша, и все. Береза – и этим все сказано. Да уж действительно хороша![694]

Публикации Хрущева и Солоухина о березе замечательно подходят в качестве введения в очерк о подъеме русских национальных чувств в позднем СССР. Эти статьи, несколько напоминающие просветительские тексты о русском лесе дореволюционных и раннесоветских лесоводов и фенологов для взрослых и детей, трудно представить себе на страницах центральной или местной советской прессы в предыдущие десятилетия. Однако появление таких публикаций в позднесоветский период – не единственная новация в истории «русской березы» в последние десятилетия существования Советского Союза. Главная особенность репрезентации березы тех лет – ее небывалая интенсивность. Береза в 1960–1970-е годы густо заселила поэтические публикации для читателей всех возрастов. Песни о ней неслись из радиоточек и с телеэкранов. Береза красовалась не только в городских дворах, но и на бесчисленных картинах в выставочных залах, на репродукциях в иллюстрированных журналах и на снимках в художественных и документальных фотоальбомах, накапливалась в музейных запасниках.

Интенсивность позднесоветского дискурса о березе заставляет сменить исследовательскую тактику и оптику. Если ранее нам зачастую приходилось выискивать березку как русский символ, образно говоря, с лупой в руках, то теперь пришлось принимать меры безопасности, чтобы не оказаться погребенным под грудами источникового материала. Меры предосторожности проявились в двух особенностях текста. Во-первых, в этом очерке пришлось, метафорически выражаясь, сменить микроскоп на телескоп: реже, чем ранее, пользоваться пространным цитированием источников, быть более лаконичными в авторских формулировках и прибегать к обобщениям, опираясь на чужие и собственные наблюдения и подсчеты. Во-вторых, потребовалось распределить проблематику почитания «русского дерева» в 1950–1980-е годы на пять очерков, выделив несколько крупных сюжетов о тематических и институциональных воплощениях любви к березке в позднесоветской РСФСР (а также в СССР и отчасти за его пределами). Этим сюжетам посвящен не только этот очерк, но и отчасти предыдущий и три последующих.

В этом очерке важное место занимает очерчивание контекста, который способствовал триумфу березки как одного из символов России, описанному здесь и далее. Речь пойдет об изменениях политического режима и серьезных идеологических и культурных сдвигах в стране, официальных и неофициальных, явных и тайных. Затем пунктирно будет показано, как эти перемены могли повлиять на интенсивность репрезентации березы в массовой культуре, в том числе во взрослой и детской поэзии, в зримых образах живописи и кино. Иные темы – превращение березы в объект тоски по Родине и лейбл двух знаменитых советских организаций – вынесены в другие очерки.

После предварительных замечаний преимущественно технического характера пора обратиться к условиям, приведшим к триумфу березы в роли русского национального маркера.

⁂

Переломным можно считать 1965 год, отмеченный двумя принципиальными событиями: создание Всероссийского общества охраны памятников культуры и грандиозное празднование 70-летия Сергея Есенина, еще недавно приравниваемого к Вертинскому. Именно тогда на обложках популярных журналов появились монастыри; в газетах – статьи о пряниках и прялках, истории о том, как Ротшильда потряс Суздаль; в стихах замелькали находки из словаря Даля: бочаги, криницы, мокреть; вошли в моду Глебы, Кириллы, Иваны; кружным путем через парижский Дом Диора возвратились женские сапоги и шубы; в ресторанах вместо профитролей подавали расстегаи; в центральной печати появились очерки будущего крупнейшего деревенщика Валентина Распутина.

В обществе постепенно сменялся культурный код. Если с оттепелью вошли ключевые слова «искренность», «личность», «правда», то теперь опорными стали другие – «родина», «природа», «народ»