Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

националистического движения отражает байка, передававшаяся из поколения в поколение студентами Литературного института, согласно которой «русскую партию» создали студенты-фронтовики для противодействия «окопавшимся в тылу»[715].

Группа молодых писателей-почвенников в середине 1950-х годов укрепила свои позиции, сблизившись с литераторами старшего поколения с дореволюционной социализацией и/или сталинистской закалкой, среди которых встречались писатели и поэты всесоюзной известности, такие как Леонид Леонов, Сергей Михалков, Мариэтта Шагинян, Михаил Шолохов.

В аппарате власти националистическая линия исподволь поддерживалась в ЦК КПСС и менее завуалированно – в ЦК ВЛКСМ, вокруг первого секретаря (1959–1968) Сергея Павлова, которому покровительствовал член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС в 1964–1975 годах Александр Шелепин, бывший председатель КГБ СССР (1958–1961). Пик активности «группы Павлова» пришелся на середину 1960-х годов, но затем деятельность «павловцев» была насильственно пресечена партийным руководством. Павлов в 1968 году был переведен из ЦК ВЛКСМ в Госкомспорт СССР. Один из главных идеологов «группы Павлова» – Анатолий Никонов, фронтовик, главный редактор комсомольского журнала «Молодая гвардия» в 1959–1970 годах, был снят после публикации на страницах журнала фантастического романа Ивана Ефремова, раскритикованного как антисоветский. Одного из самых деятельных членов «группы Павлова» Юрия Мелентьева, который с 1961 по 1965 год возглавлял издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» и сектор печати ЦК ВЛКСМ, а затем был заместителем заведующего отделом культуры ЦК КПСС, удалили из аппарата ЦК КПСС за несогласие с увольнением Никонова.

С начала 1970-х годов центр национального движения переместился из ЦК ВЛКСМ в Союз писателей РСФСР. «Русскую партию» 1970-х представляли в те годы две группы. Первую составляли молодые православные антикоммунисты-гуманитарии вокруг директора издательства «Молодая гвардия» (1968–1978), главного редактора газеты «Комсомольская правда» (1978–1980) Валерия Ганичева. Вторую – бывшие фронтовики и «павловцы», консолидировавшиеся вокруг ветерана Великой Отечественной войны, секретаря Союза писателей РСФСР и главного редактора журнала «Москва» Николая Алексеева.

Идеология русского националистического движения прошла сложную эволюцию. Так, «группа Павлова», по словам Митрохина,

начала с советского «красного» патриотизма, ксенофобски относящегося ко всему, что связано с западной («буржуазной») культурой, а закончила пропагандой ценностей русской деревни начала века и идеологии славянофилов века XIX[716].

Наличие в движении участников с различными идеологическими установками обеспечивало формирование сложной «амальгамы» воззрений:

Молодые антикоммунисты с русскими этнонационалистическими взглядами со второй половины 1960-х начали влиять на красных патриотов-антисемитов, в ответ те прививали им любовь к Сталину-государственнику[717].

Идеологическая эклектика, опыт успешной аппаратной работы, доступность государственных ресурсов и наличие культурного капитала позволили вовлечь в орбиту деятельности русских националистов столь непохожих друг на друга людей, как художник Илья Глазунов, который стал одним из идеологов русского национализма, и космонавт Юрий Гагарин, который вряд ли понимал, почему его обхаживал Юрий Мелентьев. Или писателей с такими разными темпераментами, как Михаил Шолохов, Сергей Михалков, Валентин Распутин, ранний Александр Солженицын и Василий Шукшин. И все же главными тенденциями в эволюции идеологии «русской партии» были усиление антисемитских настроений и включение сталинизма в «славное» русское прошлое.

Проиграв в попытках влиять на реальную политику, «русская партия» в 1970-е годы укрепила свои позиции в литературном деле, создав целую издательскую империю. В нее вошли издательство «Молодая гвардия», центральные журналы «Молодая гвардия», «Октябрь», «Наш современник», «Москва», «Роман-газета» (с 1981 года) и множество провинциальных издательств и периодических изданий.

В 1970–1980-е годы «русская партия» сосредоточилась на литературном и издательском процессе, а именно на продвижении «своих» литераторов и борьбе с «чужими». Слабой стороной этой работы стала самоизоляция от политической деятельности, по инерции продолжавшаяся и в годы перестройки. Сильной стороной такой тактики и главной победой «русской партии» стало привлечение и «приручение» авторов «деревенской прозы». Роль «деревенщиков» в деятельности «русской партии» и в формировании позднесоветской русской идентичности заслуживает специального упоминания.

⁂

Описание Николаем Митрохиным природы бума «деревенской прозы» затрагивает два источника – ностальгию горожан в первом и втором поколении по вырванным из почвы сельским «корням» и целенаправленные усилия «русской партии» по поиску в творческой среде и «приручению» открывателей образов, ценностей, языка крестьянской «почвы». Среди главных выразителей ностальгии по деревне и самых значимых находок русских националистов оказались «деревенщики»[718].

О феномене деревенской прозы и ее авторах за последние полвека написано необозримо много[719]. Впрочем, обращение к деревенской прозе в контексте триумфа березы в позднем РСФСР и не требует обзора всех результатов исследований творчества «деревенщиков». Тем более что сложность объекта и бурные события мирового масштаба в последние десятилетия породили противоположные подходы и контрастные интерпретации деревенской прозы. Творчество «деревенщиков» в разные десятилетия служило аргументом для сторонников и противников хрущевских реформ, «западнического» либерализма и «славянофильского» оригинального русского пути.

Ученые следуют настолько разным подходам к истолкованию роли «деревенщиков» в литературном и общественно-политическом дискурсе в позднем СССР, что при попытке их совмещения изучаемый феномен грозит растаять в воздухе. Нет единства мнений о предшественниках, периодизации, составе, ключевых текстах и роли деревенской прозы в движении русского национализма и в ориентирах русской национальной идентичности. Почитатели деревенской прозы конструируют ее долгую генеалогию, связывают с русской классической традицией, ранним Солженицыным и нонконформизмом. Противники выводят «деревенщиков» из соцреализма, отказывают в оригинальности, ограничивают их состав эпигонами-публицистами и обвиняют в продажности партийному государству. Есть попытки исключить «деревенщиков» из состава «русской партии» и, напротив, сделать их авангардом и оплотом русского национального движения 1970-х годов. Оценки эффекта деревенской прозы в общественно-политическом дискурсе простираются от признания ее выдающейся роли в возрождении русского менталитета в обществе и русского вопроса в политике до отказа «деревенщикам» в сколь бы то ни было значимом влиянии на общество и обвинения их в том, что они превратились в послушный инструмент в руках партийно-государственного руководства.

Столь обширная палитра мнений о деревенской прозе связана, конечно, не только с радикальными переменами сегодняшнего дня, из которого мы взираем на неизбежно переменчивое прошлое, но и с динамикой развития, которую претерпели писатели-«деревенщики». Они начинали как критики советской действительности из перспективы разоренной коллективизацией деревни. Их взгляд на преступления советской власти был радикальнее, чем у либеральной интеллигенции, поскольку они отсчитывали его начало не с Большого террора 1937 года против партийной и военной элиты, а с коллективизации 1930 года, с массового террора против крестьянства и катастрофического разорения деревни. Их путь в диссидентство мог стать более решительным и коротким, чем у прозападнической интеллигенции.

Однако и консервативный поворот государства и общества, и активность «русской партии» на ниве идеологии и издательской политики, и блага жизни под благосклонным патронажем государства, и не в последнюю очередь сама логика интерпретации советской истории обусловили кардинальное смещение акцентов в мировоззрении части «деревенщиков». Критика решения крестьянского вопроса советской властью неизбежно вела к вопросу о его виновниках. «Деревенщики» быстро отыскали их в городской интеллигентной среде, которая после революции 1917 года активно пополнялась выходцами из бывшей черты еврейской оседлости. В деревенской прозе исподволь, но все более явственно стали звучать антисемитские, ксенофобские нотки, которые первоначально воспринимались частью читательской аудитории с недоумением, а затем, особенно в годы перестройки и первого постсоветского десятилетия, обусловили падение популярности деревенской прозы, тем более что часть писателей-«деревенщиков» не признала перемен и встала на защиту теперь уже не только доколхозного крестьянского быта, но и советского героического прошлого, которое тоже казалось утраченным. Некоторые «деревенщики» пережили эволюцию из критиков сталинизма в его апологетов.

Рассматривать эту эволюцию как трагедию или предательство – дело вкуса и не входит в наши задачи. Важнее понять, как консервативный поворот и его носители повлияли на небывалую всеобщую любовь к березе.

⁂

Владимир Солоухин, которого принято зачислять в ранние «деревенщики» или их предшественники, не ограничился признанием в любви к березе на страницах главной газеты СССР. Его перу принадлежит несколько стихотворений о березе, написанных в 1950–1980-е годы: «Береза» (1955), «Чета белеющих берез» (1978), «Северные березы» (1990)[720]. В первом из них поэт рисует теряющую листву осеннюю березу в ельнике, за которой с недоумением наблюдают ее соседки-ели:

И вот задумчивы, серьезны,

Как бы потупив в землю взгляд,

Над угасающей березой

Они в молчании стоят[721].

Образ угасающей березы симптоматичен и может читаться как метафора, не чуждая для деревенской прозы в целом. В текстах «деревенщиков»