Непризнанный рикс - Егор Большаков

во дворец отца, но взяла с него клятву, что на следующую ночь он снова явится в святилище; при этом Афигрен не должен был никому рассказывать, с кем он виделся и будет видеться следующей ночью. На следующую ночь Афигрен снова сумел выскользнуть из города и прийти на свидание — на этот раз он принес в жертву целого кабана, которого удачно застрелил в ухо одной точной стрелой. И вновь явилась богиня, и вновь они общались до утра. Царевич в этот раз предстал перед богиней одетым, и она сама попросила его раздеться. Только на этот раз дворцовые слуги заметили, что Афигрена нет на месте; они побоялись будить самого Пелена, и доложили ему о ночном отсутствии сына только утром, когда наследник был уже в своих покоях. Пелен отмахнулся — мол, Афигрен уже взрослый мальчик и волен ночами гулять где угодно — но распорядился, чтобы ночью царевича тайно сопровождал верный Пелену соглядатай, что умел прятаться в тенях и славился умением становиться незаметным. Царю стало интересно, с кем его сын проводит ночь. На следующую ночь соглядатай царя пошел вслед за юношей — и проскользнул по его следам абсолютно незамеченным ни для кого, и сумел понять, с кем общается ночью принц, и рассказал об этом своему господину.

— Ну, с другой стороны, наверное, иметь в родственниках целую богиню — это же неплохо? — спросил Хродир.

— В предках — да, — вздохнул Ремул, — но здесь о сродстве речи не шло. Никогда Богиня, а тем более Ратемнис — которая среди прочих титулов именуется Девой — не взяла бы в мужья даже Бога, равного себе, а Афигрен — пусть и не простой, но смертный. Был. Так вот, Пелен втайне от сына пошел в храм Фебона — брата Ратемнис, и попросил Светлого о том, чтобы он пресек такое общение. Светлый даже снизошел до ответа царю, правда, был в сдерживаемом гневе — царь подумал, что гневается Он на сестру. И следующей ночью, когда вновь Афигрен общался с Ратемнис, снаружи святилища раздался волчий вой… Вышел царевич наружу, и увидел, что стая белых волков окружила святилище, и что скалят они неестественно острые и длинные зубы; а затем вышел к ним сам Светлый, одетый по-охотничьи. Лук с жалящими стрелами был в колчане его, и копье с Солнечным Острием было в руке его. Приказал Фебон человеку позвать Ратемнис наружу, и не посмел смертный ослушаться громового голоса. Вышла сестра к брату, и укорил ее Светлый за общение со смертным, напомнив ей, что отвергла она ухаживания и Арма, свирепого Бога Войны, и Стогона, Повелителя ветров и дождя, и Герона, Покровителя кузнецов и Хозяина Металлов — а тут какой-то смертный! Вознес копье Солнцеподобный, дабы поразить Афигрена, но взмолилась Богиня, упрашивая Его не делать этого. Тогда Фебон потребовал, чтобы Ратемнис сама лишила сына Пелена жизни. Погрустнела Богиня, и глаза ее опечалились, и закусила она губу; но поклялась она брату, что покинет Афигрен мир живых еще до рассвета. Клятва Ратемнис нерушима — то знал Фебон, и, удовлетворившись словами сестры, он тут же вознесся домой, отозвав своих волков.

Ремул снова приложился к кружке с мёдом. Напиток было отличным — почти как вопернский, под такой напиток рассказ шел легко.

— Сказала Богиня юноше: «Я обещала, что ты покинешь мир живых, но я не обещала, что навсегда», — продолжил Ремул, — «И если любишь ты охоту так, как люблю ее я, то мой дар тебе будет приятен». С этими словами она взяла Афигрена за руку — а ведь единственным мужчиной, кого она брала за руку до этого, был только ее брат — сам Фебон, и провела его к своему же алтарю, и, взяв свой охотничий кинжал, занесла его над телом, что ей так понравилось. И взмолился тогда Афигрен, прося перед смертью лишь одного: увидеть наготу Богини, ведь тогда он умрет счастливым. Богиня, улыбнувшись сквозь слезы, оголила лишь грудь, сказав юноше, что тот не умрет так, как обычно умирают; и пронзила Она сердце Афигрена своим кинжалом, и кровь царевича окропила алтарь. Взяла тело юноши Она на руки, и вознеслась вслед за братом.

Ремул остановился.

— А что дальше? — спросил Хродир, — и как это связано с Дикой Охотой?

— А дальше, — сказал Ремул, — беды не только покинули город Пелена, но и городу этому начало везти, как и самому царю. У царя вскоре родился еще один сын — несмотря на то, что царь был уже не молод для людей того времени, это был именно его сын. Люди говорят, что это была благодарность Фебона за то, что Пелен приложил усилия к спасению чести его сестры — царевич Гесон был щедро одарен и умом, и красотой, и талантами к музыке и литературе — всеми дарами, что дает Фебон своим избранным. Кстати, именно от Гесона впоследствии пошел народ, который по легенде основал Ферру, так что Пелен — это в некотором роде мой предок. А в лесах вокруг города появилось, будто бы неоткуда, множество легкой дичи: олени, не боящиеся охотников и подпускающие их на бросок дротика, кабаны, откормленные будто домашние свиньи, а оттого ленивые и малоподвижные, река покрылась стаями уток, каждая из которых будто сама подставлялась под стрелу охотника. Это был дар Ратемнис и знак ее печали по смерти Афигрена.

— А что значат слова Ратемнис о том, что этот сын рикса умрет, но не умрет? — спросил Рудо.

— А вот тут мы подходим к самому интересному, — сказал Ремул, — а именно к тому, кого мне напомнил тот теневой всадник, лицо которого я увидел ночью. Меня самого и моих родичей он мне напомнил. А ведь я — потомок того же Пелена, что и Афигрен. По сути, Афигрен — это мой двоюродный пра-пра-пра- и так больше тысячи лет — предок. И шлем у него — типично мирийский, а вернее, агафский, судя по рогам и гребню. Видимо, это подарок Ратемнис. И говорил он по-агафски, я даже не сразу понял, откуда мне его речь понятна.

— А откуда ты знаешь этот язык? — спросил Хродир.

— Я же патриций, — пожал плечами Ремул, — любой ферранский патриций в юности изучает много чего на первый взгляд ненужного, и в частности — классическую мирийскую поэзию, а там половина — на агафском языке. На нем уже не говорит ни один живущий народ, но сам язык не забыт.

— Получается, твой родич возглавляет Дикую Охоту? — спросил Рудо.

— Получается, да, — пожал плечами Ремул, — но это нам