Непризнанный рикс - Егор Большаков

и Рудо — сидели за столом в зале Большого Дома Вельдфала. Стол был накрыт весьма обильно, а по меркам зимней Таветики — так просто шикарно: похоже, Рудо не поскупился на то, чтобы глубоко залезть в запасы Вельдфала.

Сарпеск уже в третий раз с неожиданными для него красноречием и искренностью благодарил Ремула за спасение. Благодарственная речь его была по-варварски пышной и цветистой.

— Благодарю тебя, о благородный и доблестный ферран, — поднимал кружку с мёдом хозяин Вельдфала, — ты спас меня и моих людей, ты не убоялся жуткой твари из Тени, ты — единственный из живущих, кто дерзнул противостоять самой Охоте Йоля! Я навеки твой должник, и люди мои обязаны тебе жизнью, и можешь ты просить меня обо всём, что смогу я сделать для тебя! Хочешь — коров моих бери! Хочешь — жену и слуг моих бери! Хочешь — я сам Вельдфал тебе подарю, а при тебе мистуром буду?

Ремул улыбнулся.

— Да, есть у меня к тебе просьба, — сказал ферран.

— Любую исполню! — искренне сказал Рудо.

— Поклянись в верности моему брату Хродиру, твоему риксу, — сказал Ремул, — и будь ему верен.

Рудо повернулся к Хродиру. Хродир слегка кивнул.

— Пойдемте к Священному Древу, — сказал Рудо, — дам клятву прямо сейчас.

— Успеем, — усмехнулся Хродир, тоже отпивая из своей кружки, — я думаю, сейчас нам надо выяснить один вопрос.

— И я догадываюсь, что ты хочешь спросить, — сказал Ремул, — кто был тот всадник, да?

— Да.

Ремул почти незаметно кивнул на Рудо — мол, стоит ему это слушать? Хродир жестом же подтвердил: стоит.

— Тот всадник, — начал Ремул, — скажем так: он был легендой. Мифом. Причем мирийским мифом.

— Опять мирийцы, — покачал головой Хродир, — в наших — то есть таветских — лесах, есть хоть что-то странное, что не связано с мирийцами?

— А что поделать, — сказал Ремул, — если мирийцы действительно старше таветов? Не современные мирийцы, а более древние обитатели их земель — агафы.

— Пока не понимаю, — сказал Хродир.

— До тех мирийцев, которых мы знаем и можем увидеть, — пояснил Ремул, — на землях Мирии жил другой народ, который назывался «агафы» — помнишь, что Харр рассказывала? Современные мирийцы их в свое время завоевали, подчинили и растворили в себе. И от агафов до нас дошло довольно много памятников, в том числе литературных.

Рикс непонимающе покачал головой. Ремул, привыкший к тому, что Хродир обычно понимает ферранские слова, забывал, что некоторые из них просто не имеют прямых аналогов в таветском.

— Мифов, сказок и прочего, — пояснил ферран, — агафы умели писать и научили этому современных мирийцев, да и, признаться, нас тоже — мы, ферраны, вроде как потомки одной из древнемирийских линий. Одного из маленьких племен, бежавших от завоевателей туда, где потом построили Ферру.

— Теперь понятно, — сказал Хродир, — так что там до нашего Охотника?

— В Древней Мирии жил царь — то есть, чтоб тебе было понятней, рикс — по имени Пелен. У него был сын по имени Афигрен. Когда этому Афигрену было восемнадцать лет, на город, где правил Пелен, обрушились беды. Сначала там месяц беспрерывно шел дождь, затем среди лета пришел мороз, будто это не Мирия, а глубинная Таветика зимой, а потом непонятно откуда возле города появилась волчья стая, возглавляемая гигантским вожаком. Эта стая уничтожила то, что осталось от городского стада, и не боясь нападала на людей — даже на воинские отряды. Пелен послал своих самых быстрых и ловких воинов и самых умных мудрецов к оракулу — это такой очень умный мирийский крофтман, который умеет понимать волю Богов — чтоб оракул сказал ему, отчего на город обрушились эти беды. Из этого похода вернулся только один воин и один мудрец — остальные погибли в дороге. Вернувшиеся рассказали, что, по словам оракула, на жителей города прогневалась сама Ратемнис, то есть по-таветски — Релева. Якобы кто-то из жителей города осквернил ее алтарь, находящийся недалеко от городских ворот, и богиня считает виновным не отдельного человека, а весь город, допустивший такое: ей отчего-то было особо дорого именно это святилище. И, мол, Пелену надо принести в жертву Ратемнис нечто очень дорогое, чтобы богиня простила город.

Ремул отхлебнул мёда.

— И что пожертвовал этот древний рикс? — спросил Хродир. — стада у него не осталось… Сына, что ли? — внезапная догадка осенила рикса.

— Почти, — сказал Ремул, — Пелен объяснил ситуацию сыну, и сын сам понял, что именно он должен стать этой жертвой, ибо не было у Пелена ничего дороже. Но Пелен не хотел жертвовать наследником — тот был и умен, и красив, и умел вести за собой воинов, и нравился народу — в общем, стал бы после смерти Пелена идеальным царем. Да и в принципе Пелен любил своего сына, даже независимо от его качеств. Но сердце Афигрена не могло вынести вида страданий города, и если его, царевича, жизнь была препятствием к выживанию всего его народа — то Афигрен готов был этой жизнью пожертвовать. В одну из ночей он, обманув дворцовую охрану и стражу на городских воротах, выбрался за стены и пришел в святилище Ратемнис. Там он принес в жертву оленя, добытого неподалеку — Афигрен был хорошим стрелком — и очень усердно попросил Ратемнис забрать и его, «как она берет этого оленя», во искупление злодеяния жителей города. Кровью оленя Афигрен вымыл алтарь, своей одеждой вытер его. Ратемнис действительно явилась в святилище, где застала Афигрена без одежды. И так прекрасен был сын Пелена, что богиня восхитилась им, правда, ничего ему по этому поводу не сказав; наоборот, она говорила с юношей очень строго, упрекая его и его народ в святотатстве. Но произошло то, чего стоило ожидать: простой смертный Афигрен, воочию увидев божественно — то есть буквально «божественно» — красивую охотницу, как и положено восемнадцатилетнему юноше, немедленно влюбился.

— Да, — перебил, усмехаясь, Хродир, вспомнивший легенды с таким сюжетом, ходившие у таветов, — добром такая любовь заканчивается редко.

— Точно, — усмехнулся в ответ Ремул, — в общем, визит Ратемнис в свое же святилище затянулся до утра, с учетом взаимной симпатии. Афигрен впечатлил богиню не только красотой, но и довольно редкой для смертных, тем более таких молодых, мудростью; оценила богиня и его страсть к охоте, которую разделяла сама.

— Они что, — спросил Рудо, — разделили ложе прямо там?

— Нет, — сказал Ремул, — в мифе про это нет. В мифе сказано, что они «общались» до утра. Я думаю, что Ратемнис — это все-таки не Исара, и такую вольность, тем более со смертным, она бы себе не позволила. Ратемнис помогла юноше незаметно перебраться