«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

стать в 5 1/2 утра в очередь за хлебом, а затем пойти на «Сакко и Ванцетти», прошло еще два дня, я почувствовал монотонность повторяющихся однообразных дней. Не подумай, что собираюсь раньше времени бежать в Москву. Но у меня другое: очевидно, людям, прожившим долгую жизнь, не следует пользоваться продолжительным отдыхом. Я имею в виду себя, на совести к〈ото〉рого в прошлом имеются поступки, граничившие с проступками. Когда-то мама мне сказала, что иной раз воспоминания – это не корректурный лист, а нож гильотины. Вот сейчас я особенно сильно чувствую правдивость этого выражения.

Кроме тебя, у меня, ты знаешь, никого нет, с кем бы я мог говорить, что называется, «на духу», и вот скажу тебе, что если можно говорить о греховности, то у меня в отношении мамы великий грех. Это я осознал еще до войны, и она постаралась ответить мне шуточным письмом, когда я писал ей, простит ли она мне все зло, что я учинил против нее, и согласится ли она жить со мной вместе, к〈а〉к со своим старым другом, если я добьюсь этой возможности. Теперь, сейчас я понял, что не т〈а〉к мне надо было поступить – я должен был поехать к ней и вымолить у нее для себя прощение за все содеянное. Мне нужно было при приближении того страшного времени, когда она осталась совершенно одна, сделать все, чтобы быть с ней вместе и погибнуть вместе с ней. Дорогой мой, к〈а〉к мне тяжко и горько сейчас – просыпаюсь ли ночью, стою ли я на берегу и гляжу на взбудораженное море – меня мысль о маме не оставляет ни на одну минуту. Порой мне хочется плакать обильными слезами, и никогда я не чувствовал т〈а〉к сильно ее утрату, к〈а〉к сейчас.

За всю жизнь я раза 2 собирался рассказать тебе все, чтобы ты знал, к〈а〉к все произошло, но мой рассказ всегда прерывался, и я не доходил до момента, когда вопрос касался моего к ней отношения и произошел разрыв между нами. Сейчас ты, если прочтешь мое письмо, быть может, спросишь – если у меня появилось «раскаяние», то к〈а〉к я предполагал поступить в отношении Ольги Семеновны?

Знаешь, у меня такое чувство, что я для нее не очень много значу. Возьми хотя бы последние 4 года, годы войны.

За все это время я в общем получил от нее около 10–15 коротеньких писем и открыток, и каждое из них начинается излияниями, что она тоскует, что у нее потребность говорить со мной, она обеспокоена о моей жизни, судьбе, а затем, в дальнейшем воспоминания о каких-то мелочах, попреки, что я не ценю ее родных и пр. Ольга очень правдивый человек, но первую часть всех своих писем она пишет по трафарету, словно это списано с какого-то письмовника, напечатанного для общего употребления. Знаю, что она всегда помешана на заботах о своих близких и ради них она ни перед чем не остановится. Моя судьба или жизнь ее тревожит, но это звучит, к〈а〉к колокольчик однозвучный, и если нужно будет для устройства жизни Фомы и Саши переехать в Жм〈еринку〉, то она это сделает легко, приурочив мою жизнь и интересы тому, главному. Вот почему, проживши много лет вместе, я за все последние 4 года не испытываю (да и она, очевидно, также) тоски по ней, желания быть вместе, и все сводится к одному – к〈а〉к сложится, т〈а〉к и будет. А последнее время я все больше укрепляюсь в том, что основным у нее будет та же Лариса, девочка Гали, сын покойного брата ее и пр〈очие〉, и это меня пугает в том смысле, что моя жизнь будет сведена к жизни на краю чужого гнезда…

Ты меня прости за то, что, отдыхая в прекрасном месте, я навожу на тебя тоску своими письмами, да и время я, вероятно, отнимаю ими у тебя.

Решил я, если моя сослуживица уедет, оставив мне свою комнату, обязательно занять ее – мне невмоготу будет в дальнейшем жить у М〈арии〉 Мих〈айловны〉.

Больше я писать тебе не буду, т. к. съезжаю все на минорные темы.

Будь здоров, очень по тебе соскучился и бесконечно рад буду, когда двинусь обратно, т. к. это значит, что скоро увижу тебя. Целую крепко, твой.

Переписка с Ольгой Губер

Довоенные письма Гроссмана, 1937–1941

Василий Гроссман и Ольга Губер начинают жить вместе в октябре 1935 года, а в мае 1936 года женятся официально. Летом 1937 года расстреливают Бориса Губера, первого мужа Ольги Михайловны, а вскоре арестовывают и ее – как жену «врага народа», несмотря на второе замужество. Гроссман берет опеку над Мишей и Федей – детьми Бориса и Ольги Губер и делает все, чтобы освободить жену, в том числе пишет письмо Ежову. Ольга Михайловна выходит из тюрьмы менее чем через два месяца после ареста.

1

18 марта [1937, Киев]

Люся, милая, пишу тебе на Киевском вокзале. Отвратительным пером и в отвратительном настроении. Поезд опаздывает на много часов – три часа уже отдежурил. Заносы. В Киеве вдруг сделалась гнусная погода – глубокий снег, ветер. Ездил вчера с Катюшей к Беньяшам[413], ужасное впечатление – застал там Вадю и тетю Лизу. Зачем меня дернуло поехать к ним, не знаю. Теперь каюсь.

Пиши мне обязательно в Бердичев. Получили ли фототелеграмму?

Целую тебя,

Вася.

18. III

2

26 марта 1937, Бердичев

Милая Люсенька, очень меня огорчают твои печальные письма. Чего это вдруг малярия за тебя взялась? Ходи, пожалуйста, к врачу и не предоставляй все своему естественному ходу (что ты всегда любишь делать).

Я собираюсь через 2 дня в дорогу, очевидно, 31-го либо 1-го буду в Москве. Это будет зависеть и из-за билета, который придется брать в Киеве. В общем, телеграфирую тебе из Киева точно о дне приезда.

В Бердичеве жизнь моя протекает мирно и тихо, достал много хороших книг, читаю дни и ночи, разговариваем с мамой, работа не клеится.

Погода здесь замечательная, очень тепло. Ночи хороши («тиха украинская ночь… и даже луна спокойно с высоты над Бердичевом сияет»)[414].

Получил от Вени открыточку, он уже в Киеве. Возможно, вместе с ним поедем – nach Moskau[415].

Прочел тут между прочим эту книгу: «Борьба со смертью», хороша, но первая «Охотники за микробами»[416] мне нравится больше. Во второй книге слишком однообразен и обнажен прием, местами она наивна, а местами, мне кажется, неверна. Но хороша она смелостью, любовью к науке и людям, подлинно глубоким знанием.

С моей