Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

красоты, мудрости и музыки. А кого в английской поэзии можно называть модельным воплощением этой оппозиции? Конечно, Йейтса – адепта тайных наук, который всю жизнь только тем и занимался, что общался с духами.

Известно, что скрещиваться и давать потомство могут лишь животные одного вида. Подобно тому и для плодотворного влияния в литературе необходима внутренняя, «генная», близость писателей, они должны быть «одной крови». Суть в том, что Оден и Йейтс, вопреки поверхностным расхождениям, оба принадлежали к романтической традиции. Ведь ирония не враждебна романтизму, а наоборот, является его характерной чертой.

Ричард Эллман, подробно обсуждая этот вопрос в своей книге «Экспроприация» (Eminent Domain), приходит к выводу, что ни один поэт не оказал на Одена такого влияния, как Йейтс. Год переезда в Америку был поворотным для Одена, и поэзия Йейтса в тот момент оказалась для него важнейшим ориентиром, точкой скорее притяжения, чем отталкивания.

Равновесие (Ричард Уилбер)

В 1992 году, во время своей командировки в США, я составил список десяти наиболее мне интересных американских поэтов: Ричард Уилбер, Энтони Хект, Джеймс Меррил, Марк Стрэнд, Чарльз Симик… Консультировали меня, в частности, Джон Холландер в Йеле и Энтони Хект в Вашингтоне. Я задумал составить книгу интервью и переводов – и спросил Иосифа Бродского, не согласится ли он написать предисловие к такой книге. Он охотно согласился, добавив с оттенком грусти: «Вообще-то, я сам обязан был что-то такое сделать. Но…» – «Но всего, что обязан, сделать невозможно», – закончил я про себя. Бродский решительно поддержал мой проект, и мне выделили под него стипендию в Институте Кеннана – которой я, увы, по разным обстоятельствам не воспользовался.

И все-таки кое-что из американских поэтов я перевел; за каждым из этих случаев – своя особая причина и повод. Помнится, в 1995 году я прочел в каком-то журнале стихотворение Ричарда Уилбера «Любовь примиряет с бедностью земли», и оно сразу зацепило меня перекличкой с названием Фроста «Любовь выигрывает в силе то, что проигрывает во времени». И еще чем-то, что трудно определить, потому что любое определение будет слишком грубым. Если совсем приблизительно, можно сказать «артистичность» – не в чисто художественном, эстетическом плане, а включая в это понятие и сам образ художника, просвечивающий сквозь его создание.

Любовь примиряет с бедностью земли

С утра скрипят веревки. И душа,

Возвышенная сном, еще с минуту

Висит меж небом и землей, дивясь

Подарку зрения. А за окном

Летают ангелов кордебалеты.

Кто завернувшись в простыню, кто брюки

Иль юбку нацепив – как повезло, —

Они взмывают в воздух и беспечно

Танцуют на ветру, одушевляя

Стихийной радостью – случайность формы.

А то срываются куда-то мчаться

В порыве бешеном – одновременно

И улетая прочь, и оставаясь —

Как бы примером бытия двойного.

То вдруг изнеможенно замирают

В блаженном трансе…

                   И душа, устав

От грубого насилья потных будней,

Вдруг восклицает: «О, пускай отныне

Жизнь будет только легкой постирушкой.

Снованьем рук проворных в пышной пене

И танцем радости под небесами!»

Но позже, вместе с солнцем, все теплее

Взирающим на бедный хаос мира,

Душа опять нисходит, сострадая,

К оставленному телу и, пока

Оно потягивается и зевает,

Уже иные речи говорит:

«Пора снимать с веревки пустоплясов;

Пускай и вор бельишком поживится;

Пускай влюбленные скорей наденут

Все свежее, спеша скорей раздеться:

Пусть грузные монахини плывут

По улицам в широких, темных ризах,

С трудом удерживая равновесье».

У Роберта Уилбера счастливая судьба. Родом из Нью-Йорка, он учился в Амхерсте и Гарварде; десять лет (1945–1955) жил в Риме. С первых же сборников Уилбер проявил себя как мастер, владеющий разнообразными формами традиционного стиха, и проникновенный лирик. Он награждался самыми почетными премиями, много лет был президентом Американской академии поэтов.

«Это чистый, временами сардонический, голос, повествующий, как правило, регулярным метром о драме человеческого существования», – писал о нем Иосиф Бродский. Он пере-вел несколько стихотворений Уилбера еще в России, в конце 1960-х годов. Среди них – «Барочный фонтан в стене на Вилла Шиарра». Возможно, он мог позаимствовать из него что-то для своего знаменитого стихотворения «Подсвечник» 1968 года. Жанром обоих стихотворений является экфрасис (описание в стихах предмета искусства), у Уилбера описывается бронзовый фонтан, а у Бродского – бронзовый подсвечник, и тут и там центр композиции – «козлоногий божок», фавн или сатир.

К этому стоит добавить, что и Роберт Уилбер переводил стихи Бродского, в том числе «Шесть лет спустя» и «Похороны Бобо». Эти переводы критики называют блестящими; хотя, на мой взгляд, Уилбер переводит русские стихи в несколько иной, более ровный и сдержанный, регистр. Впрочем, то же самое – в обратном направлении – заметно в переводах Бродского из Уилбера.

Второе стихотворение Уилбера, которое мне захотелось передать по-русски, – «Лифт громыхнет дверьми и оборвется…» – посвящено жене поэта. В нем есть то же самое, что и в «Барочном фонтане», некое равновесие духа, благодарность жизни – или, как у того бронзового фавна среди струй фонтана (в переводе Бродского), «непрерывность желанья того, что дано». В конце концов, эта та самая полнота, о которой писал Йейтс: «Everything we look upon is blest».

* * *

Лифт громыхнет дверьми – и оборвется

Куда-то вниз; немного погодя

Она возникнет там, в струях дождя,

Махнет ему рукой со дна колодца

И, взяв такси, вольется в плотный ряд

Машин, лавиной мчащих на закат.

Как много разных у любви разлук!

Бывает страсть, как танец, мимолетна;

Бывает – все решив бесповоротно,

Глядят в глаза друг другу, как во мглу

Беды последней; а у этих юных,

Стоящих на лугу средь пятен лунных,

В зрачках – лишь блики падающих звезд;

А эти, на причале, грузом горя

И багажа придавленные, – моря

Потребно им три тыщи вязких верст,

Чтоб перетерся волнами и тьмою

Бурливый след, бегущий за кормою.

Любовь моя, мы лишены таких

Блюд горько-сладких, бездн неодолимых,

Где страсть и жизнь сгорают в бледных дымах,