Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

родился в Нью-Йорке в 1923 году. Двадцатилетним студентом, не успев окончить курс, он был призван в армию, участвовал в тяжелых боях во Франции, Германии и Чехословакии. Их часть освобождала концлагерь Флоссенбург; то, что он там увидел и узнал, еще долго преследовало его в снах. Вернувшись в США в 1946 году, он завершил свое филологическое образование и сам стал преподавать. В 1951 году в Италии он встретился и подружился с Уистаном Оденом, одним из самых своих любимых поэтов; спустя годы он напишет о нем книгу[106]. Свой первый сборник Хект выпустил лишь в 1954 году, а второй – в 1967-м, за него он сразу получил Пулитцеровскую премию.

Послевоенная жизнь Энтони Хекта внешне выглядит почти безмятежно – университетские лекции, успешная литературная карьера. Но под этим фасадом скрывалось много не видного снаружи: тяжелая семейная драма, многомесячная депрессия, больницы, темная, закрытая сторона жизни.

Будучи в Вашингтоне в 1992 году, я прочел интервью Иосифа Бродского для журнала «Америка», в котором ему задают вопрос: «Как вы думаете: вы стали бы поэтом, если родились бы в США?» Бродский ответил примерно так (цитирую по памяти): «Думаю, что да. Если бы мне выпало родиться американским поэтом, то я хотел бы стать чем-то средним между Ричардом Уилбером и Энтони Хектом». Слова, которые меня сильно впечатлили и привлекли особое внимание к этим двум поэтам.

С вторым из них мне удалось тогда же увидеться и поговорить, он преподавал в Джорджтаунском университете в Вашингтоне. До сих пор храню старенькую, потрепанную антологию американской поэзии, которую он мне подарил. Как я потом узнал, в этом доме много раз бывал Бродский (а значит, сидел на том же диване, что и я). Порой останавливался здесь на пару дней. «Это были самые запоминающиеся визиты в моей жизни, – рассказывал Хект поэтессе Яне Джин, – как будто в дом врывался ураган и сметал все на своем пути – и предметы, и меня самого. В тот миг я понимал, что имею дело с абсолютным гением… Иосиф дал мне чрезвычайно много в эмоциональном и интеллектуальном смысле. И он никогда ничего не просил взамен»[107]. Хект по-настоящему любил Бродского и был глубоко потрясен ранней смертью своего младшего друга.

Один из лучших своих поэтических сборников «Венецианские вечерни» (The Venetian Vespers, 1979) Энтони Хект завершил двумя переводами стихов Бродского – «Колыбельная Трескового мыса» и «Лагуна», и они органически вписались в его книгу. Перевод «Лагуны», на мой взгляд, идеальный – потому, что он следует за духом, а не за буквой сказанного, и потому, что тут есть необходимая соразмерность, способность вместить – то, чего фатально не хватает почти всем англоязычным переводчикам Бродского. Это действительно акт поэтического сотрудничества, а не попытка имитации.

Я перевел только два стихотворения Энтони Хекта. Первым был «Прозрачный человек» – монолог девочки, умирающей от лейкемии в больнице. Здесь выбрана форма белого нерифмованного стиха и жанр драматического монолога, заставляющий вспомнить из английских поэтов прежде всего Роберта Браунинга, а из американских – Роберта Фроста. Стиль автора аскетичен, лишен украшательства и эффектов – вообще всего лишнего. Это мастерство, не бросающееся в глаза.

Как замечательно переданы в этом непритязательном рассказе стерильная тоска больницы, и мисс Куртис с ее тележкой подарков, и гравюра зимнего пейзажа за окном, и трагизм глубоко запрятанной боли – то, что Тютчев называл «божественной стыдливостью страданья».

Как здорово, что вы пришли, мисс Куртис,

Особенно сегодня, в этот праздник,

Когда ко всем другим явились гости

И мне бы не хотелось на себя

Вниманье обращать и выделяться.

Конечно, нынче День благодаренья,

Все эти матери, мужья и жены

От полноты сердечной норовят

Мне уделить хоть плитку шоколада

Или шарлотки яблочной кусок.

Но не понять им и не догадаться,

Что мне на самом деле лучше так,

Без близких. Это счастье. Правда, правда.

А что до посещений, у меня

Есть вы по воскресеньям – словно церковь,

Хоть и припахивает лазаретом.

И вы всегда мне книги на тележке

Привозите на выбор. А родные —

Они порой становятся нам в тягость,

Со всей своей заботой. Мой отец

Ко мне не ходит. Просто есть такое,

Что выше всяких сил. И мне так лучше.

Он знает, что меня переживет.

Не правда ль, нужно каменное сердце,

Чтоб, зная это, приходить смотреть,

Как угасает дочь? (Не возражайте —

Ведь это факт.) Он вспоминает маму.

Мы, говорят, похожи. Может быть.

С годами я, наверно, становлюсь

Лицом все больше в мать. Вот и судите.

Ведь для него сейчас терять меня —

Как будто дважды расставаться с нею.

Он мучится, я это точно знаю,

И каждый день звонит врачу, надеясь

На шанс какой-нибудь или просвет.

Но лейкемия не дает поблажки.

Она похожа на метель, густой,

Слепящий снегопад в начале марта,

Безумство белых кровяных телец,

Плодящихся без удержу, как хлопья

В ненастном небе. Чем их усмирить?

От химии лысеешь – вот и всё.

Вид у меня, должно быть, жутковатый.

Ну да не важно. Многое не важно

Мне стало. Даже книгу дочитать

Я не могу теперь себя заставить.

Отчасти из-за слабости, отчасти

Из-за того, что мне неинтересно,

Чем кончится и кончится ли чем.

Мне больше нравится смотреть в окно

На те деревья, что через дорогу.

Пустячное занятье, но оно

Вниманье поглощает без остатка.

Листва сошла с ветвей, и обнажилось

Тончайшее строенье сикомор,

Изящная архитектура буков.

Я много дней смотрела на деревья

И лишь недавно стала понимать,

На что они в отдельности похожи —

На увеличенную многократно

Модель сосудистой системы мозга.

Они стоят, как мощные умы,

Застывшие в безмолвном созерцанье.

Стволы, суки и веточки питают

Полет возвышенных, бессмертных мыслей.

И я решила дать им имена.

Вон, слева, высится великий мозг

Бетховена, а та рябина – Кеплер.

И весь пейзаж стал Пантеоном Славы.

В этих словах – замечательная смесь гордости и горечи. Гордости за человечество и за те возвышенные умы, которые составили Пантеон его славы. И горечи от сознания, что даже эти