Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

его воображения есть какой-то особый изгиб, отпечаток европейской карты с ее причудливыми узорами и завитками – той самой «таинственной карты», о которой писал Мандельштам, – столь непохожей на схему нарезанных по линейке американских штатов.

Вместе с тем было бы недостаточно сказать, что стихи Симика привлекают необычной фантазией и игрой ума. Его читатель всегда получает некий трансцендентальный довесок смысла – не просто что-то зашифрованное или подразумеваемое, а принципиально необъяснимое, как музыка. Кажется, что Симик рассчитывает на чуть-чуть другой – не среднеамериканский – культурный опыт своего читателя, другой набор «основных книг». Видимо, детство, проведенное по другую сторону океана, сказывается: не зря говорят, что детство – бо́льшая часть человеческой жизни. Важно и то, что Симик переводит югославских поэтов, не теряет литературных связей со своей первой родиной. Между прочим, он и по-русски неплохо читает, хотя никаких прямых влияний русской поэзии в его стихах вроде бы не обнаруживается.

Приведем еще отрывок из довольно давнего уже интервью, данного Чарльзом Симиком в 2000 году журналу «Кортланд ревью».

Вопрос. Что вы можете рассказать о своем детстве, о годах, когда вы еще не писали стихов.

Ответ. Я помню бомбежку Белграда. Я играл в солдатиков, а в это время самолеты немцев и самолеты союзников поочередно сбрасывали бомбы мне на голову. «Бум! Бум!» – говорил я играя. И бомбы тоже говорили: «Бум! Бум!»

Вопрос. Как ваше детство в разрушенной войной Европе повлияло на ваше последующее творчество?

Ответ. Билеты в турагентстве заказывали нам Гитлер и Сталин. Принадлежность к миллионам перемещенных, сдвинутых с места людей произвело на меня неизгладимое впечатление. В дополнение к истории своего злосчастья я узнал множество других. До сих пор не перестаю удивляться глупости и злобе, которые мне довелось наблюдать в своей жизни.

Вопрос. Если бы не стихи, какую бы профессию вы избрали?

Ответ. Я бы хотел иметь небольшой ресторан и самому быть в нем шеф-поваром. Готовить блюда средиземноморской кухни: осьминогов, баклажаны, оливки, анчоусы, бараньи котлетки… Я взял бы своих друзей-поэтов в официанты. Марк Стрэнд неплохо бы смотрелся в белом пиджаке, вытирая салфеткой пыль с бутылки какого-нибудь благородного вина.

Вопрос. Стихи в вашем сборнике «Прогулки с черным котом» потрясающе сюрреалистичны. Можете прокомментировать свой метод в этой книге?

Ответ. Я – закоренелый реалист. О каком сюрреализме можно говорить в такой стране, как наша, где миллионы американцев жаждут рассказать вам о своих путешествиях на летающих тарелках. Наши города полны бездомными и безумными людьми. Их обычно не замечают. Но я многое у них подслушиваю.

Вопрос. Кому вы показываете свои произведения, прежде чем послать их в журнал?

Ответ. Я показываю их Эмили Дикинсон и Уоллесу Стивенсу. Если они морщатся, я опять забираюсь к себе в норку и скребу дальше.

Вопрос. Полезны ли поэтические выступления для пропаганды и распространения поэзии?

Ответ. Да, безусловно. Без них поэтов вообще перестанут замечать в этой стране. Вспоминаю 1950-е годы. Даже в таком большом городе, как Чикаго, легче было встретить убежденного коммуниста, чем человека, читающего стихи.

Вопрос. В наши дни что служит для вас источником вдохновения?

Ответ. Кусок пирога или пирожное. Вдохновение нужно в двадцать лет, а в шестьдесят перед тобой хаос прожитой жизни – и очень мало времени на то, чтобы его осознать.

Дикинсон и Стивенс – соседство этих имен в интервью не случайно. Эмили Дикинсон – это смесь наива с неожиданностью смелых образов, сама смелость которых основана на доверии к читателю-собеседнику, его способности понимания и сопереживания. Уоллес Стивенс такой же – независимый, неожиданный, порой таинственно скрытный, но интуитивно понятный и в самой своей скрытности.

Чарльз Симик – из того же карасса. Его стихотворение «Кое-что о метлах» по своему жанру напоминает мне «Тринадцать способов нарисовать дрозда» Стивенса; это тоже как бы вариации на заданную тему.

2

В сонниках метла означает

Приближение смерти.

Такова ее тайная миссия.

А напоказ они любят,

Как старые девы,

Брюзжать о грязи и беспорядке.

Метлы – злейшие враги стихов

И всяческих сантиментов.

В тюрьме они сопровождают стражей,

Присутствуют на исповеди и на свиданиях.

От внезапного стука рукояткой об пол

Не хочешь, а вздрогнешь.

Забытые в камере смертника,

Они стоят, бормоча под нос

Нечто вроде:

Ветер, луна, затменье —

И словно щепка, вонзенная в мозг:

Иероним Босх.

3

Метла-прародительница всех метел

Была сотворена так:

Взяли стрелы,

Выдернутые из тела святого Себастьяна,

Обвязали их веревкой,

На которой удавился Иуда,

И насадили на одну их ходулей,

С которых Коперник пытался достать Луну.

Когда, скромная монастырка,

Она впервые вышла в свет,

Разряженная в пух и прах,

К ней тотчас прилепился

Какой-то сор.

Грязный журнал

Немедленно возжелал

Заглянуть к ней под юбку.

4

Тайное учение метел

Отрицает оптимизм, утешения

Праздности, дивные чудеса,

Заключенные в бутылке джина.

Оно утверждает:

Все кости в конце концов

Оказываются под столом,

Пролитое молоко – онанов грех,

Хлеб режут – крошки летят,

Мыши имеют право последнего писка.

«Тринадцать способов нарисовать дрозда» Стивенса, серия его мгновенных зарисовок в духе старинной восточной поэзии, – не просто зарядка для ума, в них есть один проходящий насквозь лирический мотив. Я бы определил его как внезапное и пронзительное ощущение жизни, счастье увидеть и ощутить этот мир, таинственный и бесконечно разнообразный, – как нечто единое, во всей его прелести и новизне.

Мужчина и женщина —

Одна плоть.

Мужчина, женщина и дрозд —

Одна плоть.

В «Метлах» Чарльза Симика сквозная нить – мотив Времени: не того зловещего персонажа с косой, как на средневековых гравюрах, а более прозаического, с метлой, но от того не менее страшного. Эта метла сопровождает человека в тюрьме, присутствует на свиданиях и исповеди, стоит в углу опустевшей камеры смертника.

В русском стихотворении о метельщике выражена та же мысль, но прямей и очевидней:

Песня метлы

В какой-то день в мозгу случится драма,

И нажитое станет грудой хлама.

Где ты, метельщик, с песенкой своею,

Метущий мусор утром