Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

Мотив хрупкости и бренности человеческой жизни, и прежде всего величайшего чуда природы – человеческого ра-зума, – повторяется в детских воспоминаниях больной, хотя и в пониженной тональности, в более прозаическом регистре, однако это не смазывает, а только подчеркивает трагизм содержания.

Мне вспомнилась одна подруга детства,

Мэри Бэт Финли. Ей на день рожденья

Родители игрушку подарили

С названием «Прозрачный человек».

Из пластика, с начинкой разноцветной

И сетью жилок – голубых и красных.

Он нас увлек. Усевшись рядом на пол,

Мы вволю нахихикались в ту пору,

Его разглядывая. Для обеих

Остался он единственным мужчиной,

Которого нам довелось познать.

Окончив школу, Мэри очень скоро

Ушла в монашки. Ей, должно быть, тридцать.

Она была меня постарше на год

И выше на четыре дюйма – вот вам

Для зависти девчачьей две причины.

Еще тогда меня в нем поразило

Сплетение волокон мозговых —

Каких-то тонких шелковистых нитей,

Как водоросли или кружева

Бельгийские…

                Последнюю неделю

Я замечаю, что смотрю не на

Отдельные деревья, а на лес

За ними – безымянный, терпеливый.

И вновь неразрешимая задача

Меня томит. Хоть я не близорука

(По крайней мере, раньше не была),

Но перепутанный клубок распутать

Мне не под силу. Если есть порядок

В хаосе этих линий и штрихов,

Мой слабый взор его не различает.

Как трогает этот спокойный – без всякого надрыва, без капли сентиментальности – тон, и эта попытка человека распутать «перепутанный клубок», разрешить загадку жизни и смерти – его последнее, тщетное усилие перед уходом.

Вот я и думаю, стремясь понять,

Что делать с этой прорвою деталей,

Как ухватить их смысл, не исказив

Картины в целом. Я, конечно, знаю,

Что через месяц грянет снегопад,

По-новому расставя все акценты,

Уравновесит массы крон и неба

И тоненькие ветки утолстит

Пушистым инеем. Тогда березы

Оденут маршальские эполеты,

Украсятся медалями осины

И глаз утешен будет – и обманут.

Покажется: загадка решена

И мир теперь доступен пониманью.

Вот это и опасно…

       Я надеюсь,

Мисс Куртис, что не очень вас обижу,

Не выбрав ни одной из этих книг.

Спасибо, что пришли и посидели

И выслушали болтовню мою.

Другое стихотворение Хекта, которое я перевел, «Rara Avis In Terris» – высказывание поэта на актуальную профессиональную и общественную тему. В послесловии к нему, опубликованному в сборнике «Лучших стихов 1998 года» (составитель обратился ко всем участникам антологии с просьбой прокомментировать свои стихи), Энтони Хект писал, что сочинил стихотворение как новогодний подарок жене; кроме того, он выразил в нем свое ощущение, что «свирепость внешней и внутренней политики, тяга к силовым решениям достигли наконец и спокойных коридоров академии, где я так долго был счастлив среди своих студентов и коллег. Но вдруг, как бы внезапно, литература, которую я любил и преподавал, стала рассматриваться всего лишь как проявление каких-то социальных язв, гендерных, сексуальных, расовых и других базисных проблем, вскрыть которые можно только с помощью специальных методов, не только имеющих слабое отношение к литературе, но и откровенно ей враждебных. Философы, давным-давно объявившие о смерти Бога, теперь прокламировали и смерть автора, таким образом оставшись полными и единовластными хозяевами факультетов английской литературы».

Это совпало с моими грустными впечатлениями от гуманитарной тусовки. Человек вроде Хекта, интеллигентный и мягкий, лишенный крепких локтей, становится поистине «редкой птицей в небе».

Rara Avis In Terris

      Елене

Ястребы в небе господствуют. Оглянись:

Тенью их крыльев зловещих исхлестана высь;

Вороны, кречеты, коршуны злые и прочий

Сброд,

      до потрохов оголтело охочий…

Это какой-то джихад или крестовый поход.

Взмыли – и с карканьем, с клекотом в диком полете

Мчатся, оставив поляну в крови и в помете.

Эти облезлые грифы с ракетой в когтях,

Рея над миром на жутких своих скоростях,

Копчики старые с истерическим писком

Миру грозят

      на языке кровопийском

И, расфуфыря свой натестероненный зад,

Нам демонстрируют стиснутый лапою атом

И боевую окраску фруктовым салатом.

В академических рощах – картина всё та ж:

Взор ледяной, острый коготь и варварский раж

Все изничтожить, что в мире известно и чтимо:

Разницы нет —

      слава греков, величие Рима,

Песни Кэмпиона, баллады, Толстой, Архимед…

Для культуролога, критика и стиховеда

Заповедь первая – деконструируй соседа.

Впрочем, и это не худшее; есть батальон

Фурий отъявленных, яростных дев и матрон,

Страшных мужчинам, с клювами остро-стальными;

Алчно глядят,

      нет ли в поле поживы под ними,

И, углядев, утоляют свой бешеный глад

Падалью «белых самцов европейских» – добычей

Наинужнейшей для их вакханалии птичьей.

Где же, ты скажешь, подружки-пичужки мои? —

Робкие символы верной и нежной любви,

Голуби-неразлучники и попугаи,

Стайки щеглов,

      лебедей белоснежные стаи,

Все, кого кормит с руки своей Бог-птицелов,

Все, что от века богине Венере желанны,

Чтимой у галлов под именем Птичьей Дианы.

Вот они, милая, в мраморном воздухе тут —

Видишь? – свой полог атласный и шелковый ткут:

Птахи, вспорхнувшие с палубы зыбкой Ковчега,

Что наугад

      рыщет в волнах без дна и без брега;

Вот они, с веткой оливы над нами парят, —

Символизируя этой бессмертной листвою

Нашу любовь, что уже четверть века со мною.

Одиссей на Карибах (Дерек Уолкотт)

Дерек Уолкотт, поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии, друг Иосифа Бродского (для русского читателя – рекомендация важная), родился в 1930 году на маленьком острове Сент-Люсия в Вест-Индии. Редкая обзорная статья о нем обходится без цитаты, которую можно считать автобиографической.

Я просто рыжий негр, влюбленный в море,

Учившийся в колониальной школе.

Кто я – голландец, негр иль англичанин?

Я –