Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

получения Нобелевской премии. Поэт обласкан щедростью южной природы, жизни, удачи. Но удача совпала с утратой; открывающий книгу цикл элегий посвящен памяти умершей матери Аликс Уолкотт.

5

Эти волны охрипли от накатов гудящей латыни,

звуков глухих и свистящих. Прибоем намыты,

строки элегий, как груды изломанных линий

водорослей, высыхают под яростным оком титана

и обращаются в тлен; их венчают не лавр и не митра,

а лишь корона сверкающих брызг океана.

Вот и решенье загадки – не стоило мучиться всуе:

всякое существование призрачно; если я даже

снова увижу ее (в длинной рубахе, босую,

очи к земле преклонившую), будет ли это

в неком подобии Форума, под тополями

и колоннадой – на фоне других силуэтов,

мреющих смутно? Вопрос, не имеющий смысла.

Под серафимским сиянием вечного неба

смертным не верится в ада пугающий призрак —

вроде ночного костра возле берега, – что, догорая,

угольем пышет, трещит и взвевает летучие искры,

быстро гаснущие во тьме, как упования рая.

Но существует врожденный инстинкт – убежденье

или догадка, что нас посещает всё снова и снова:

души любимых не мыкаются, как тени

в бледном тумане, но, как муравьи, переносят

эту жизнь в пределы иного какого-то града,

где мы увидимся с ними, когда – нас не спросят.

Верю ли в это? Наполовину не верю,

верить боюсь, боюсь неизвестного «где-то»,

бездны робею у края могилы родимой,

дали непреодолимой, невыносимого света;

все мое существо противится превращенью

в облако газообразное; необходима

зрению линия горизонта, иначе – как в омут

вниз головою, как в обморок… Лица любимых

кажутся бездной отверстою. Вот отчего мы

видим в мерцанье небес беспредельных не звезды,

не дотлевающий пепел пространства ночного,

не метеоры, не искры из ада, а слезы.

7

По весне, как себя схоронивший, зарывший медведь

воскресает и выкапывается обратно,

пруд растрескивается и превращается в карту,

первые крокусы, заикаясь, пробуют петь,

ледники оползают и громоздятся гармошкой,

с неба порой еще сыплется белая крошка,

но грачиные стяги уже развеваются, и луг зеленеть

начинает, и выдра выглядывает из-за коряги,

рвы, ручьи и канавы ревут, переполнены всклень

леденящей запястья водой, и высокий олень

замирает – и вдруг перепрыгивает невидимую перегородку,

белки возникают, как вопросы, ни с того ни с сего,

зреют ягоды, и хохлатые птицы клюют их в охотку,

и повсюду творится какое-то невиданное волшебство

(кто бы ни был волшебник). Только у нас ничего

не происходит – в изумрудно-лазурном Эдеме,

точной копии сада, где когда-то погибели семя

зародилось впервые – из сухого надкрылья слепня

или мертвого жала пчелы; здесь, на острове, нет

ни зимы, ни весны, ни сезонных примет, – словно время

умерло вместе с ней, – ничего, кроме этого щедрого дня.

И как Том-бедолага делился последнею коркой

с замерзавшими птахами, как Джон Клэр у плетня

слушал этих нищих певцов с боязливым восторгом, —

пусть научат меня муравьи их цепочке нервущихся слов,

ибо это – мое ремесло, исполнение долга

перед той, что учила своих сыновей-школяров

верить щедрости солнца и писать, не жалея стараний,

обо всем, что вокруг, что ты сызмала знал и любил:

о медлительном крабе, о реющем над волнами

альбатросе с крестом распростертых по воздуху крыл

и о древе со стволом изгвождённым и ветвями-скамьями,

где поет черный дрозд, потому что ее не забыл.

Печаль смещает времена и масштабы, в «засоренном слезой» поле зрения оказываются муравьи, марширующие по песчаной тропинке к кладбищу, незаметно свершающие свой титанический труд, перенося земную жизнь в «пределы иного какого-то града». Тут прочитывается аллюзия на стихотворение Уоллеса Стивенса «Черви у небесных ворот»:

Мы из могилы принцессу несем

В чреве своем – к райским вратам,

Мы – колесница Бадрульбадур.

«Упоминательная клавиатура» Уолкотта грандиозна. Рядом с принцессой Бадрульбадур возникает трогательная фигура Джона Клэра, английского поэта-крестьянина XIX века, всю жизнь мучившегося в нужде и умершего в лечебнице для душевнобольных, – а за ним и образ бедного Тома-сумасшедшего (Tom o’ Bedlam), мерзнущего под ветром в степи вместе с королем Лиром. Человеческий удел в его щедрости и нищете, в сокровенных мечтах и несбывшихся надеждах охватывается расширяющимся зрением, и где-то там, на пределе памяти и понимания, рождается катарсис – необходимое всякой душе примирение и утешение.

«Единственный способ сказать правду» (Чарльз Симик)

«Единственный способ сказать правду в поэзии – это соврать». Так заявил Чарльз Симик в своей речи на Роттердамском фестивале в 1997 году. Заявление – по своему духу явно антиамериканское. Ничего зазорнее, чем сокрытие правды, нет в этой стране старой пуританской закваски. Тут, если сосед или сослуживец не рассказывает о себе все, вплоть до застарелых болячек и интимных подробностей, значит – нехороший человек, что-то скрывает. То же самое царит в американской поэзии. Американец прежде всего хочет знать «факты жизни». Говоря по-нашему, «откуда дети берутся». Апология вранья чужда этой культуре.

Чарльз Симик по своему происхождению серб. Об этом нечего было бы и говорить, все американцы по происхождению кто-нибудь; в данном случае замечательно, что английский язык он выучил уже довольно зрелым юношей: когда его родители переселились в Америку, ему было шестнадцать лет. Впрочем, похожие случаи в литературе бывали, хотя и не часто, можно сравнить с поляком Теодором Коженевским (Джозефом Конрадом), до двадцати лет не знавшим английского. Случаи Набокова и Бродского по разным параметрам сюда не подходят.

В поэзии Симика определенно чувствуется что-то не вполне американское – хотя он и прожил в Америке почти всю жизнь. Кажется, что в самой дактилоскопии