Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

А там – в груди сломается рессора,

И груда хлама станет кучей сора.

Скорей, метельщик бодрый и отважный,

Мети отсюда этот сор бумажный.

О боже, как неприбранно, как грустно,

Как пыльно в этом звездном захолустье!

Мети, метельщик, листья по аллее,

Свисти, метельщик, звонче, веселее.

А если что, – кому какое дело,

Что в глаз тебе соринка залетела?

Я позволил себе привести собственное стихотворение как подтверждение простой, но важной мысли, что поэтический перевод всегда следствие резонанса между автором и его интерпретатором, что переводчик как бы узнает свою мысль в чужом стихотворении и присваивает ее только потому, что она ему уже принадлежала прежде.

«Поэт – жрец невидимого, поэзия – поиски невыразимого», – говорил Стивенс, большой грузный человек, топ-менеджер Хартфордской страховой компании, на жреца нисколько не похожий.

Как это ни парадоксально, поэт в Америке имеет некоторые преимущества по сравнению с живущим в Старом Свете. Дело в том, что стихи работают на контрасте между идеальным и прозаическим, повседневным, а этот контраст в прозаической Америке сильнее. Поэтому «разность потенциалов», возникающая в стихотворении, выше, а значит, сильнее и ток, проходящий по стихотворению.

«Парад в Нью-Йорке» Симика начинается с бестолковой уличной мешанины, с хаоса карнавальных сценок и масок, выставки всевозможных нелепостей и амбиций:

Сегодня весь день я буду бродить по асфальту —

Зажмурив глаза, как ходят слепые,

Но без собаки-поводыря и без трости,

Без лозунга, что Страшный суд уже близко —

Чтобы не смущать людей и никого не дурачить.

………………………………………

Тысячи одиночеств задевая плечами,

Я буду кланяться и бормотать извиненья.

У кого-то в суматохе потеряются дети.

Какие-то бандиты пройдут, волоча своих милок.

В ответ на вопрос прохожий, пахнущий луком,

Приставит тикающие часы к моему уху…

И вдруг взгляд поэта как бы расфокусируется, и перед его глазами возникает другая реальность, реальность сна или романтического кино. И в этой киношности мы вдруг ощущаем высшую, настоящую правду. Мы словно переносимся, как писали символисты, а realibus ad realiora — «от реального к реальнейшему»[109].

Знаю – сейчас, за десять минут до закрытья,

В самой захудалой матримониальной конторе

Меня ждет невеста в кружевном белом платье,

Точно таком же, в каком венчалась моя прабабка.

Я поднимусь на пятидесятый этаж новостройки,

Ступлю на длинную поперечную балку,

И, балансируя, дойду до самого края,

Под дующим от реки порывистым ветром.

Вон Бруклинский мост,

Как два натянутых арбалета,

А там, внизу, Баури – гринвичская преисподня,

Где живых пьяниц не отличишь от мертвых.

О неведомая невеста, идущая ко мне на помощь

С крепко зажмуренными от страха глазами,

На высоких каблучках по стальному узкому брусу:

Чайки сорвут с тебя свадебное покрывало

В миг, как твоя рука в перчатке меня коснется.

Но такие голливудские картинки – редкость. Обычно happy end даже и не брезжит, а слово «любовь» всплывает лишь в ироническом контексте, как в следующем стихотворении, название которого построено по образцу популярных парковых аттракционов типа «Туннель ужасов» и прочее в таком роде.

«Туннель любви»

Новый аттракцион в городском Луна-парке.

Марширующий оркестр.

Длинноногая фря с барабаном.

Камешек в ботинке.

Воробьи, чирикающие на проводе.

Гостиница «Огромадный секрет».

Фальшивое фортепьяно.

Смерть, вышколенная официантка.

Толпа линчевателей и просто зевак.

Цыганка со своим ненужным советом.

Луна на пустой автостоянке.

Здесь все сказано, хотя ни слова нет ни о нем, ни о ней. Только чудовища страхов, всегда окружающих любовь, призраки, от которых невозможно ни скрыться, ни утаиться. Только режущее слух «фальшивое пианино», только эти равнодушные «зеваки» – и толпа «линчевателей», всегда готовых судить и осуждать.

И замечательная концовка: элегическая луна заливает светом пустую автостоянку. Автомобиль, символ Америки, – и Луна, покровительница влюбленных и поэтов. Греческая богиня и американский ковбой. Цинтия сходит к своему спящему возлюбленному Эндимиону.

Река по имени Ниагара (Кей Райан)

Когда готовилась к выпуску двуязычная антология «Современная американская поэзия» (2007), составленная американской стороной и представлявшая творчество сорока четырех поэтов послевоенных поколений, мне одному из первых предложили выбрать стихи для перевода. Я выбрал Кей Райан почти не задумываясь, инстинктивно почувствовав что-то родное, – не просто то, что мы родились в один год, в один месяц и под одним созвездием, и не только название первого стихотворения в подборке «Черепаха», совпадавшее с названием моей (второй) книги стихов, но и какое-то тихое упрямство, выраженное в этом гимне неуклюжести и тихоходности:

Черепаха

Черепашья жизнь – незавидная штука.

Неуклюжей четырехвесельной шлюпке

догрести легко ли до райского луга,

где удастся что-нибудь вкусное схрумкать?

Невеселая доля – как пианино,

самого себя волочить упорно,

увязать по самые оси в глину,

ну а если канава вдруг или горка —

обходить стороной, потому что каска

может очень легко обратиться в миску,

и получится некоторая неувязка;

черепашья жизнь исполнена риска.

Не единого шанса, чтобы горбатый

стал крылатым; и все-таки невезенье

черепаху вывезет (слово свято!),

ибо доблесть праведных душ – терпенье.

Эти строки оказались пророческими – действительно, черепаху «вывезло». Путь к признанию для Кей Райан был долгим. Она родилась в маленьком калифорнийском городке в семье рабочего (бурильщика колодцев), окончила университет и тридцать лет преподавала литературу в заштатном колледже. Ее литературные знакомства были самые ограниченные, и мало кто о ней знал до того, как авторитетный поэт и критик Дейна Джойа не прочитал случайно ее стихи и не опубликовал о них статью. Он писал: «За последние годы ни один новый автор не произвел на меня такого впечатления своим поэтическим воображением и оригинальностью»[110].

С этого времени удача повернулась лицом к Кей Райан. В течение последующих пятнадцати лет она получила самые почетные литературные награды, в том числе Пулитцеровскую премию и