Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

Затерянности в ледяном пространстве;

Но есть и в нашем долгом постоянстве

Своя, притом особая, цена:

Естественная выдержанность чувства,

И аромат, и тайный хмель искусства —

Вельможность вещи, что сотворена,

Как скрипка или запах роз чудесный,

Витраж оконный или свод небесный.

Эти стихи были опубликованы в «Нью-йоркере» ко Дню св. Валентина, а потом в сборнике «Лучшие американские поэты 1998 года». Этот сборник – одиннадцатый по счету. Издатель серии Дэвид Леман начал выпускать сборники лучших стихов, опубликованных за год в периодике, в 1988 году. В книге триста страниц, семьдесят пять поэтов – представительный срез современной поэзии США. Я добросовестно прочитал его, и совсем непредумышленно выбор мой остановился на именах, которые я уже знал, – именах поэтов старшего поколения.

Случайности в этом нет. Да и сам Дэвид Леман (у меня была возможность задать вопрос лично) признает, что в более молодых поколениях в настоящее время нет безусловных, ярких имен. Разумеется, это не означает, что поэзия в Америке умерла или умирает. Но есть основания говорить о серьезном кризисе.

Причин тому несколько. Во-первых, эмоциональное оскудение стиха. Эта болезнь, поразившая поэзию нашего века, возведена в норму американской академической критикой. Бог весть откуда взялся сей недуг. Некоторые считают его травматическим следствием информационного взрыва, за которым человек не способен поспеть, и в результате его чувствительность к миру как бы притупляется; он судорожно пытается уследить за мелькающим калейдоскопом знаков на экране дисплея, не пытаясь даже проникнуть в глубину вещей, в значения этих знаков.

В качестве второй причины кризиса можно назвать пресловутую «политическую корректность», этот американский извод мировой демократической идеи. Считается, что никакой человек не лучше другого и – следовательно! – каждый может писать стихи, выражать в них свои чувства и требовать равного с другими права на внимание.

Третью причину можно назвать пупизмом. Сознание, что ты живешь в лучшей на свете стране, само по себе невыгодно для воображения, но когда к этому прибавляется самодовольная уверенность, что и время наше – самое лучшее, провинциализм души возводится в квадрат. «Наши теории самые лучшие, потому что они новые. Живая собака лучше дохлого льва. В мире есть реальные проблемы. Все эти допотопные шекспиры и китсы заедают, отнимают у нас жизненное пространство, которого и так мало». Так создается антикультурная установка: создается везде, где современный интеллектуал борется за выживание. Не обошла она и священную область поэзии.

Все это лучше видно со стороны. Но и изнутри американской поэзии (а также неразрывно с ней связанной университетской критики) нарастает некое сопротивление господствующим тенденциям – так сказать, «культурный резистанс». Это особенно заметно в томе ежегодника (1998), составленном видным поэтом и критиком Джоном Холландером: и в его вступительной статье, и в резкой сатире Энтони Хекта, и в ностальгически проникновенных стихах Дерека Уолкотта о старой Европе.

Вступительная статья Холландера во многом оборонительная. От кого или от чего защищается критик? Во-первых, от требований «отражать жизнь», соответствовать каким-то возведенным в закон моральным, политическим или общественным установкам. Во-вторых, от навязываемой искусству концепции «разнообразия», когда при раздаче любых похвал и наград стараются прежде всего не обидеть никаких «угнетенных меньшинств».

Холландеру приходится защищать даже право поэта писать в рифму! «В конце пятидесятых (пишет критик) масса третьестепенных поэтов организовала крестовый поход, продолжавшийся несколько десятилетий, под лозунгом, что все, кроме свободного стиха, есть „формализм“, ретроградство и даже в каком-то смысле антиамериканизм». (Тут ставим восклицательный знак!) А в самое недавнее время появилась школа «новых формалистов», вывернувших старый сюжет наизнанку и ополчившихся уже против верлибристов. Разумеется, эта «борьба борьбы с борьбой» не имеет никакого отношения к искусству. Метод, которым поэт организует язык, настолько интимное дело, что устанавливать здесь правила почти неприлично.

Потери перевода (Джеймс Меррил)

Джеймс Меррил (1928–1995) принадлежит к сильному поколению поэтов, рожденных в двадцатых годах прошлого века, – Уилбер, Хект, Эшбери и так далее. Это очень разные, непохожие друг на друга авторы, и Меррил среди них – один из самых непохожих. Он прежде всего закоренелый «прустианец», убежденный, что настоящее дано нам для памяти, а память для литературы. Он – бытописатель, остроумец и игрок в слова. И он же – игрок в метафизические игры, завещанные Йейтсом (в своей поэтической трилогии «Сумерки в Сандовере»).

С детства Меррил не знал финансовых проблем. Его отец, Чарльз Меррил, был одним из богатейших воротил Уолл-стрита. Мальчик воспитывался в основном гувернанткой-француженкой (оказавшейся в конечном счете немкой – см. стихотворение); когда Джеймсу исполнилось десять лет, его родители развелись. Он закончил Амхерстский колледж, защитил диплом по Прусту, писал стихи, путешествовал по Европе, страдал от комплексов, связанных с гомосексуальностью, – пока в середине 1950-х годов не познакомился с Дэвидом Джексоном, ставшим его другом почти на три десятилетия, и не поселился с ним сначала в Амхерсте, потом в Стонингтоне, штат Коннектикут. К 1970-м годам Меррил был признан одним из лучших американских поэтов, к концу жизни – почти классиком.

Стихотворение «Потери перевода» (Lost in Translation) привлекло меня прежде всего своим названием. Вчитавшись, я увидел, что оно – как подарочная коробка, внутри которой другая коробка, завернутая в цветную бумагу, внутри которой еще одна коробочка и так далее… Перевести такое стихотворение – значит включиться в ту же игру. Написать предисловие к своему переводу, то есть написать о поэте (Мерриле), который пишет о другом поэте (Рильке), переводившем еще другого поэта (Валери) – все равно что нарисовать человека, который держит под мышкой портрет другого человека (повернутого на 90 градусов по часовой стрелке), держащего под мышкой портрет третьего человека (повернутого еще на 90 градусов дальше), держащего под мышкой четвертого (тоже повернутого). Тут и впрямь голова может закружиться.

На первый взгляд, эти стихи – лишь фрагменты воспоминаний. Мальчик, проводящий лето в усадьбе со своей французской гувернанткой, ожидает прибытия новой головоломки: забавы, к которой он недавно пристрастился. Вожделенный ящик приходит, и они с «Мадмуазель» начинают выкладывать загадочную картинку, приехавшую из мастерской головоломок, помещающейся где-то в Нью-Йорке в районе 60-х улиц. Концепт легко прочитывается: жизнь человеческая – головоломка; смысл ее прояснится лишь в самом конце; изменить в ней ничего невозможно, ведь она составлена заранее и не нами. Вот почему мы так жаждем каждого нового фрагмента мозаики, вот почему так мучаемся из-за недостающего кусочка пазла. Но так волшебно следить, как приоткрывается неведомое будущее, как одно прилаживается к другому!