Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

— Ключ не нужен, Макар.

Он замирает и спустя секунду на его лице проступает понимание — медленное, но неизбежное.

— Подожди… ну когда-нибудь он же тебе понадобится…

Не уверена. Будущее сейчас кажется как никогда зыбким и неопределенным. Есть лишь одна дата, которая всё определит, а за ней — пустота, неизведанный открытый космос.

— Двадцать четвертого апреля возьми его с собой во Владивосток. Ну и сам, тоже приезжай.

Он в конце концов всё узнает. Этот город слишком маленький, чтобы в нем можно было хранить хоть какие-то секреты. Князев умудрился хранить свой целый месяц лишь потому, что до последнего вообще никому его не рассказывал. У меня нет такой роскоши. И месяца тоже уже нет.

Спустя полчаса я выхожу из отдела. Наручники уже лежат на дне сумки, а на губах играет улыбка. Странное чувство. Я давно не улыбалась так легко и беззаботно, словно стальной обруч в груди, к которому я за последний год успела привыкнуть, ослабил давление. Чем больше я делаю для этого дурацкого плана, тем сильнее вера в то, что он сработает и Костя останется со мной. Каждое новое действие — ступенька, и я поднимаюсь по ним всё выше, почти не боясь оступиться.

«Надежда — это хорошо, Ли, — произносит сестра, и в её голосе — предостережение, тёплое, почти материнское. — Только помни, что чем выше поднимешься, тем больней падать».

Это мне известно и без нее, потому что я уже падала год назад с высоты. Но разбившись вдребезги больше всего на свете хочу взобраться на нее снова. Потому что ощущение спокойствия и уверенности от присутствия рядом правильного человека никакой боли не стереть.

Номер Кости все еще недоступен, и я понятия не имею, куда он мог поехать. Неплохо было бы тоже повесить на него джипиэс-трекер. Так мы были бы на равных и Семенова проще было бы найти. Хотя, на самом деле вариантов не так уж много. Князевы. Куприн. Светочка? Надеюсь, что нет.

«Ты учла не все маршруты» — коротко комментирует мои предположения голос сестры.

Она, как всегда, не дает подсказок, ограничившись неопределенным заявлением о моей неправоте. Но мне нравится эта игра в «насколько хорошо ты знаешь Семенова». Мы ведь слишком похожи с ним, чтобы я могла проиграть. Нужно просто подумать получше.

— Если не Князевы, не Куприн и не Светочка, то может Крылов? — рассуждаю я вслух, заводя мотор машины. — Или снова Лазарев?

«Вы и правда с ним похожи. И куда бы на его месте поехала ты?» — всё-таки снисходит до подсказки моя невидимая и возможно не существующая собеседница.

Бормочу, выезжая с парковки:

— Куда бы поехала я? Разбитая и расстроенная? Подтвердившая собственные невеселые мысли о причастности Гевельса к взрыву? Придавленная виной оттого, что не стала бы ничего менять даже если бы могла?

Я знаю ответ. Дополнительным подтверждением догадки становится то, что связь в этом месте тоже берет через раз. Вскоре город тает в зеркале заднего вида. Дорога становится ровной и однообразной — поля, деревья, серое небо и высокий длинный забор по правой стороне. Останавливаю машину у черных кованных ворот, отделяющих город от пространства, где время давно застыло.

Глушу мотор, но выходить из машины не спешу. Кладбище слишком большое — мы легко можем разминуться. Я ведь не знаю, к кому он сюда приходит: к родителям или своим погибшим подчиненным. В любом случае, по себе знаю, как раздражает, когда во время таких визитов кто-то стоит над душой. Это не моё кладбище. Но по своему я уже успела соскучиться.

«Оно пока не твоё, а моё, — ревниво поправляет Ринка. — А у тебя имеется масса других дел, вместо того чтобы целыми днями пялиться на моё надгробие».

— А тебе что, не нравится?

Меня эти встречи всегда успокаивают. В разговорах с могильной плитой можно быть честной. Она не осудит, не даст непрошенных советов, не скажет «я же говорила», став молчаливым, холодным и бесстрастным собеседником. Поэтому можно высказать всё, что накопилось, и никто без страха получить упреки в ответ. Эдакая разновидность психотерапии без надоедливого психолога.

«Дело не в этом. Просто тебе всё равно придется отпустить меня, Ли, рано или поздно. И жить дальше».

— Ну уж нет, — усмехаюсь я. — Раз уж вернулась, не сбегай больше, ладно?

Ответить она не успевает. Костя выходит на парковку, но едва достает из кармана телефон, замечает меня. Удивляется, небось, как я его вычислила, но виду не подает.

— Поехали, — бросает он, устраиваясь на пассажирском сиденье.

Заметив, что Семенов успел замерзнуть и кутается в бежевый кардиган, включаю климат контроль на максимум. От Кости веет ароматом зимы и таким же холодом. Весна в Приморье — слишком условное понятие.

— Узнал что-нибудь интересное? — Я выезжаю с парковки, не глядя на Семенова, но каждой клеткой ощущая его присутствие.

Мы не виделись меньше суток, но за это время произошло столько значимых событий! Для меня, но не для него. Костя отворачивается к окну:

— Ничего, о чем мне хотелось бы рассказывать.

— Зато я узнала о причастности Гевельса к взрыву о твоем запрете ему мстить. — Выехав на трассу, я сильнее давлю на газ, позволяя Гелендвагену набирать скорость. — Что ты на это скажешь?

Он не то хмыкает, не то фыркает в ответ:

— Что Родионов — то еще трепло.

— Во-первых, не Родионов, а Мищенко, — не собираюсь сдаваться я. — А во-вторых, ты не можешь позволить Гевельсу уйти безнаказанным!

— Он и остальные получат то, что предусмотрено законом, Мальвина. — Его голос ровный, почти безразличный, но я знаю что это маска. — Я не судья, не палач и не Бог.

Семенов — один из тех, кто не только раздаёт мудрые советы, но и сам им следует. Обычно люди легко учат других, а сами делают всё наоборот. Костя — исключение. Он живёт по своим правилам, даже если эти правила кажутся несправедливыми и причиняют боль.

— И по-твоему этого достаточно?

— Мне достаточно, что мой отдел будет спокойно работать и больше никто не пострадает. Месть не возвращает людей с того света, Мальвина. Ничто не возвращает.

Костя это уже говорил, но раньше уверял, что с болью можно жить и тогда, на пепелище в душе способны вырасти