Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

западного воображения», подобным образом рассматривающего мусульман и иудеев, остается в силе, большей частью в силу способа самоопределения европейцев, основанного на «явной близости» этих двух групп, взаимоотношении, которое выражает «сущность инаковости»[631]. Другие группы низшего порядка, которые обладают инаковостью, к примеру, цыгане, этимология имени которых (gitane, gitano) восходит к слову «Египет», разновидность мавританского этноса, отражают озабоченность той угрозой, которую несет в себе ислам[632].

В то самое время, когда иудеи и мусульмане поливались грязью, Черный Сарацин возник как один из главных средневековых образов чудовища, повинного в Христовых страданиях, мучениях святых и других всевозможных злодеяниях. В некотором смысле это был совершенный образ чудища, фигуры, которая воплощала в себе все тревоги относительно иудеев, мусульман и африканцев. Средневековые конструкции мусульманина находились в ярко выраженном несоответствии с телесной инаковостью, усиливающем антисемитизм и веру в существование рас-чудовищ, созданий, населяющих все нехристианские территории и угрожающие (белому) человечеству. Сплав эфиопа и сарацина – это то место, где чернота объединена с грехом и с проклятием, восходящим к Пророку Мухаммаду. В традиции патристики это выражалось в следующей формулировке: «Чернота – это признак греховности; крещение же смывает грех. Сарацины – грешники, поэтому они черны»[633]. Истории о межрелигиозных браках, совершаемых часто между мусульманскими королями и христианскими принцессами, наполнены всевозможными ужасами. В результате такого брака, как правило, согласно этим историям, рождается проклятое дитя, «полуволосатое, полу-лысое, получеловек, полуживотное, покрытое шерстью или просто некий бесформенный комок»[634]. В некоторых случаях крещение изменяло чудовище, к примеру, “The King of Tars” содержит такие строки: «Его кожа, которая была черной и отталкивающей,/ стала вся белой благодаря милости Бога,/ Чистой, без всякого изъяна»[635]. Во многих других случаях ислам был неким пристрастием, которого не так-то просто было избежать.

Представление о мусульманах в эпоху Ренессанса часто было связано с отождествлением мусульман с турками, а не арабами, и включало многочисленные образы злодеев, отмеченных печатью Сатаны: темной кожей, крючковатым носом – и различными изъянами – истязанием Христа, отсечением головы, сожжением или мучением многочисленных христианских святых (и неважно было, что ни тюрбаны, ни турки не существовали во времена мученичества). Эти образы демонстрируют постоянную связь, существующую между двумя главными антагонистами христианского мира: мусульманами и иудеями – и, как отмечают многие ученые, отождествление этих двух групп приводит к некоторому роду смешения категорий в средневековом искусстве. Вместо сарацинов-иудеев («евреи-мусульмане») искусство Ренессанса часто изображает наряду с иудеями и турецких палачей. И совсем неудивительно, что иудеи изображаются в тюрбанах, а мусульмане прогоняются как предатели Христа, поскольку пока существуют эти два злодея, детали уже не так важны. В елизаветинской драматургии мусульманин часто наделяется чертами чудовища, к примеру, Тамерлана, Отелло и многих других. Отсылки к расовой идентичности все еще актуальны, поскольку чудовищность Тамерлана объясняется с помощью некоего образа, доставшегося ему в наследство от предков, которые являются не одной, а двумя чудовищными расами. Упоминания о взаимосвязи Отелло с чудовищными расами и о его возможном потомстве, которое может иметь нечеловеческий образ, обнаруживают постоянную озабоченность исламом и телесными различиями, которые ясно выражены в расистской терминологии. В данном случае – в заострении различий между Отелло и Дездемоной и опасности появления у них потомства.

В период модерна мусульмане изображаются как злодеи в различной литературе, включая германскую Туркику, романтическую поэзию и готическую литературу. Создание Франкенштейна часто описывается в тексте как «Другой», который определяется в противоположность нежной коже Элизабет и уподобляется египетской мумии. В какой-то момент чудовище бродит по территории мусульман, полагая, что почувствовал зов «домой». Дракула еще более очевидно отождествляется с мусульманами: он является гибридом, неким иудейско-турецким монстром, который угрожает чистоте британской крови, и в конце романа опасность остается, так как читатель пребывает в неведении, кого же родит его жертва/жена Мина.

Покидая Европу и перемещаясь в американский регион, важно отметить, что «варварские монстры», африканские мусульмане, обвиняемые в разнообразных преступлениях против белых христиан, образовывают персонажи для романов, игр и фильмов, описывающих плохих мусульман и хороших христиан, начиная с самого раннего периода зарождающейся нации. Как и коренные жители Америки, люди с варварского морского побережья были классифицированы в свете американской колонизации, и демонизация, таким образом, соответствовала частным политическим целям, как это часто бывает. Мусульмане идентифицировались благодаря темной коже и своему дикому поведению, и таким образом создавалась общая история мусульман, в которой частные верования и обычаи практически не учитывались. Стремление к мировому господству имеет много жертв, среди которых многие оказались забытыми. Тот факт, что американцы, по словам Лоренса, были «обычными убийцами», часто затемняется мифом о Диком Западе и ковбоях, и при этом игнорируются бесчисленные факты резни и похищения индейцев, насилования их женщин[636].

Опасности расового и культурного скрещивания: Отелло и Дракула

Озабоченность исходящей от мусульман опасности нанесения вреда (contamination) белым христианам можно обнаружить в характерных для Нового времени страхах относительно метисации, ярко представленных в шекспировском Отелло, а позднее и в многочисленных вымышленных опасениях того, как турки, мавры и иные мусульмане могут завладеть Европой с помощью сексуального порабощения добрых и невинных христиан. Существует также страх заражения и некоей трансформации в результате простого соседства людей другой расы. Подобную параноидальную фантазию можно найти в различных историях, повествующих об опасностях Африки. Как мы уже заметили, ислам несколько запутанным способом привязан к расе и, в частности, к Африке (благодаря Черному Сарацину), а значит, не удивительно, что до сих пор существуют определенные ассоциации между ними. В начале пятнадцатого столетия все еще ходили слухи о том, что достаточно просто проплыть на корабле мимо Африки, и множество неприятностей уже обеспечено. В одном источнике говорится, что «любой христианин, который миновал [мыс] Боядор, сразу же превратится в чернокожего человека и будет до конца дней своих нести этот знак Божьей кары за свое дерзкое любопытство»[637].

Во времена Шекспира слово «мавр» был популярным ругательством для всех множеств лиц, не относящихся к белой расе, включая африканцев, арабов и американских индейцев[638]. Тем не менее, в большинстве случаев этот термин использовался в частном порядке в отношении мусульман. Как отмечают другие ученые, «очевидно, что этот мавр был наиболее коротким путем отсылки к черному цвету кожи [этих] исламских врагов христианского мира»[639]. Выражение «обращение в ислам» возникло в елизаветинский период, когда всевозможные расовые отличия определялись как признак принадлежности к мусульманам или/и африканцам. В некоторых средневековых романах утверждалось и то, что «черный мусульманин превращается в белого, как только принимает таинство крещения». Похожие истории о необыкновенных рождениях