Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

«“Желтая опасность”! Выражение успело опошлиться и принять комический оттенок. Предостерегали от «желтой опасности» и искренние прозорливцы, как Вл. Соловьев, и просто сметливые люди, как император Вильгельм. События кричали прямо в уши: за японо-китайской войной следовало боксерское восстание, за ним наша война с Японией. И все же до сих пор громадному большинству кажется нелепой, невозможной мысль, что Восток может поработить Европу. <…> Воля отдельных лиц и целых поколений ничтожна перед теми силами, которые направляют жизнь народов и государств. Россия в своем вековом движении на Восток должна была докатиться до южных берегов Великого океана, и остановить ее было бы столь же трудно, как удержать лавину, падающую с вершины вниз. Два мира, европейской и азиатской цивилизации, могли развиваться рядом, пока их разделяли пустыни: океан, баснословный Тибет, дикая Маньчжурия. Столкнувшись лицом к лицу, они почувствовали, что им на земле тесно. Поскольку Россия хочет быть представительницей Европы, поскольку Япония – передовой боец Азии, их борьба может окончиться только порабощением одного из противников. Всякий иной мир будет лишь перемирием, за которым позднее последует новая “пуническая” война»[603]. И уже рождаются новые поэтические строки, напрямую корреспондируемые с соловьевской цитатой «И третий Рим лежит во прахе, и уж четвертому не быть». Брюсов заключает стихотворение «Цусима» (10 августа 1905 г.) четверостишием:

И снова всё в веках, далеко,

Что было близким наконец, —

И скипетр Дальнего Востока,

И Рима Третьего венец!

Позже уже Д.С. Мережковский пророчествовал о духовном порабощении России китайской культурой, в основе которой лежит, по его словам, совершенный позитивизм, религия без бога, утилитаризм, практицизм. «Китайщина», развившись в России, приведет русский народ к эстетической смерти. Главная «желтая опасность» заключается в проникновении «китайщины» в душу русского человека: «не в том, что Китай идет в Европу, а в том, что Европа идет в Китай. Лица у нас еще белые; но под белою кожей уже течет не прежняя густая, алая, арийская, а все более жидкая «желтая» кровь, похожая на монгольскую сукровицу; разрез наших глаз прямой, но взор начинает косить, суживаться. И прямой белый свет европейского дня становится косым «желтым» светом китайского заходящего или японского восходящего солнца»[604]. Рассуждая в рамках извечной дилеммы: Россия – Восток или Запад? – Мережковский отмечает, что в этом историческом метании между Западом и Востоком

Россия неудержимо сползает к Востоку, из России вынимают живую душу, чтобы оставить «лишь мертвое тело – восточное самовластье с европейской техникой, “Тамерлана с телеграфами”».[605].

Идея «желтой опасности» прочно вошла в новую имперскую идеологию, подкрепленная авторитетом великого философа. Хотя сам Соловьев предупреждал в предисловии к «Трем разговорам»: «Во всем том, что говорится у меня о панмонголизме и азиатском нашествии на Европу, также следует различать существенное от потребностей». Был им предложен и оптимистический выход: «Если прекращение войны вообще я считаю невозможным раньше окончательной катастрофы, то в теснейшем сближении и мирном сотрудничестве всех христианских народов и государств я вижу не только возможный, но необходимый и нравственно обязательный путь спасения для христианского мира от поглощения его низшими стихиями». Но многими ли эти предупреждения были услышаны, политическим прагматикам нужен был другой Соловьев, которого они могли бы утилитарно встроить в свою идеологическую конструкцию[606].

Это было время «национального вызова», когда, по выражению Б. Андерсона: «Романовы открыли, что они великороссы, Ганноверы – что они англичане, а Гогенцоллерны – что они немцы, а их кузены с несколько большими затруднениями превращались в румын, греков и т. д.»[607]. Монархи должны были применить новую империалистическую риторику, апеллируя к массам через средства массовой информации, облекая империалистические цели в политические лозунги, изобретая расовые и культурные мифы. В.С. Соловьев же видел в этом глобальное цивилизационное противостояние. «Радикализм позиции Соловьева заключался в мысли, которую не решились высказать ни Вильгельм II, ни современный политолог С. Хантингтон, а именно в утверждении, что все войны, которые когда-либо происходили на Земле, были, хотя бы в символическом плане, войной цивилизаций, войной Запада с Востоком, Европы с Азией»[608]. Современниками победа Японии над Россией воспринималась как «победа Азиата над Европейцем». А.Н. Куропаткин делал глобальные цивилизационные прогнозы неизбежного мирового столкновения, призывая европейские народы к единству перед лицом нового врага: «Борьба только начинается. То, что произошло на полях Маньчжурии в 1904–1905 гг., был лишь авангардный бой. Для блага всей Европы надо, чтобы при новом напоре Японцев или Китайцев на Россию силы Европы были с нею, а не против нее. Для блага Европы надо, чтобы Индия защищалась не только Англичанами, но и Русскими. Тоже справедливо и относительно Индо-Китая и немецких владений и предприятий в Азии»[609].

Для Вильгельма II война на Востоке была обусловлена стремлением обеспечить экономический простор «германскому труду» «в решительный для германизма час» (как выражался адмирал Альфред фон Тирпиц). Глубокое проникновение в сущность германского взгляда на Восток дал один из лучших российских военных аналитиков А.Е. Снесарев. Он писал о том, что необъяснимое предсказание конца мира не только в русских, но и верованиях других народов связано с каким-то подъемом Китая: «Однако несколько странным я нахожу то обстоятельство, что указанное сказание о грядущем покорении мира Китаем, превращенное в более рафинированную форму «желтой опасности», нашло себе доступ в интеллигентные и довольно широкие круги как Европы, так и России. Всему миру известна картина Вильгельма, предупреждающая народы Европы и советующая им «блюсти свое достояние». Картинка стильная и не лишенная красоты, но, к сожалению, экс-монарх Германии на своем веку столько говорил сильных слов и столько рисовал грандиозных образов, часто прикрашивая ими лишь свои политические, часто узкие и эгоистические замыслы, что и перед лицом этой картины остаешься в недоумении: отражает ли она истинные мысли художника, или это просто театральный жест политического Мефистофеля, скрывающего посторонние цели, а внутренне смеющегося над своим собственным жестом»[610]. Мысли В.С. Соловьева вызывали у него гораздо больше веры и уважения, но и его пророчества «желтой опасности» между двумя мировыми войнами, когда писались эти строки, виделись все еще в неясной перспективе. В любом случае, подчеркивал он, Русский Восток будет первым буфером, призванным смягчить натиск желтой волны о берега Белого (понятие не географическое, а цивилизационное. – А.Р.) моря. «Это обстоятельство придает Русскому Востоку провиденциальное значение и делает из него тему не только лишь русского, но и общемирового значения»[611].

Ориенталистский дискурс в условиях России осложнялся амбивалентностью евразийской социокультурной идентичности. Будучи в глазах Запада сама Востоком, Россия в силу