Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

«Историческая драма сыграна, и остался еще один эпилог, впрочем, как у Ибсена, может сам растянуться на пять актов. Но содержание их в существе дела заранее известно»[579]. Когда С.Н. Трубецкой спросил Соловьева: «Какое твое личное отношение к китайским событиям теперь, что они наступили?», последний сослался на тогда еще не опубликованное, но уже отправленное в «Вестник Европы» письмо и добавил: «Это – крик моего сердца. Мое отношение такое, что все кончено; та магистраль всеобщей истории, которая делилась на древнюю, среднюю и новую, пришла к концу… Профессора всеобщей истории упраздняются…, их предмет теряет свое жизненное значение для настоящего; о войне алой и белой роз больше говорить нельзя будет. Кончено все!… И с каким нравственным багажом идут европейские народы на борьбу с Китаем!… Христианства нет, идей не больше, чем в эпоху троянской войны; только тогда были молодые богатыри, а теперь старички идут!» И Соловьев прочел Трубецкому стихотворение «Дракон», посвященное Вильгельму II[580]. Правда, 10 июля 1900 г. В.С. Соловьев написал политическому обозревателю «Вестника Европы» Л.З. Слонимскому, что «по зрелом обсуждении решил не торопиться с заявлением по китайским делам, которое, как ты справедливо заметил, должно быть связано с рассуждениями»[581]. Не стал Соловьев тогда печатать и стихотворение «Дракон».

27 июня (по новому стилю) 1900 г. со специального помоста, устроенного в гавани Бременгафена, Вильгельм II призвал германских солдат: «Пощады не давать, пленных не брать! Подобно тому, как тысячу лет назад при короле Этцеле гунны оставили память о своей мощи, до сих пор сохранившуюся в преданиях и сказках, точно также благодаря вашим деяниям имя немцев в Китае должно запомниться на тысячу лет так, чтобы никогда китайцы не посмели даже косо взглянуть на немца». Канцлеру Б. Бюлову пришлось даже высказать кайзеру опасение, что эта речь произведет нежелательный политический эффект в европейском обществе, даст основания недоброжелателям представить Германию страной варваров, а самого кайзера – кровожадным завоевателем. На что Вильгельм смог только ответить, что он сожалеет о своей горячности и переделать себя не в состоянии. Когда Б. Бюлов, по поводу уже африканских событий, напомнил кайзеру о христианском милосердии, тот, не смущаясь, заявил, что «христианские заповеди не относятся к хищникам и дикарям»[582]. 29 июля 1900 г., уже на борту яхты «Гогенцоллерн», он назвал предстоящую войну «священной», обвинив китайцев в том, что они «с великой силой и лукавством, с огнем и мечом там хотят преградить путь европейской торговле и европейскому образованию, хотят остановить победоносное стремление христианских нравов, христианской веры!». Мечом германские воины должны усмирить «дикость нравов», наказать убийц и заступиться «за самое священное наше достояние». Речь германского императора в том же году (видимо, с цензурными купюрами) была переиздана отдельной брошюрой в Вильно на русском языке[583].

С началом Русско-японской войны официозная публицистика мобилизовала весь накопленный к этому времени арсенал идеологических аргументов, смешивая старые имперско-династические мифы с новейшими философскими, геополитическими, националистическими и расовыми идеями[584]. Журналы и газеты наполнились статьями о неизбежности столкновения России с Японией, цивилизационной миссии России в Азии, историческом тяготении русских к Востоку, воспоминаниями о пророческих предостережениях В.С. Соловьева грядущего панмонголизма и «желтой опасности», предсказаниях Вильгельма II, авторитетных мнениях Э. Реклю и X. Маккиндера и даже европейском импульсе, который придали Руси варяги[585]. Профессор П.П. Мигулин со страниц «Руси» призывал отбросить всякие сентиментальные рассуждения и выполнить «историческую задачу России» выйти к незамерзающим портам Тихого и Индийского океанов и выполнить «важный и настоящий долг перед всем цивилизованным человечеством»[586]. Один из ведущих либеральных обозревателей В.А. Гольцев в журнале «Русская мысль» указывал на особенности Русско-японской войны, в которой «переплетаются экономические интересы с племенною ненавистью»[587]. «Санкт-Петербургские ведомости» рисовали поэтический образ «железного моста» между Европой и Азией, и если Петр прорубил «окно» в Европу, то Николай II «открыл нам ворота в Великий океан», выведя нас через Маньчжурию на «новое поприще всемирной жизни»[588].

Даже Э.Э. Ухтомский вынужден был внести коррективы в свою концепцию, отказав в историческом будущем японцам. Задавая себе вопрос о том, с чем же идет русский человек на эту войну, он отвечал: «Помимо сознания, что настал миг выйти из пут узкого и далеко не всегда искреннего национализма, что «всечеловек» Достоевского – это есть действительно гражданин мировой русской монархии, что навязанная нам извне война должна послужить могучему подъему патриотических чувств из лона всех пестрых этнических и религиозно-разнородных элементов, образующих третий Рим – Россию, грозная борьба, к которой, кроме Японии, могут и жаждут примкнуть всякие опасные для нас начала, наверно скрепит и сплотит Империю; но тогда, тем самым естественно решится для будущего давно решенный лучшими русскими людьми, только в силу рутины не решаемый формально инородческий и вероисповедный вопросы, которыми мы так часто болеем и томимся…»[589].

Постоянная комиссия народных чтений приступила с весны 1904 г. к изданию брошюр карманного формата для чтения публичных лекций о странах Дальнего Востока. В них Маньчжурия представала возможной русской житницей в Азии, а перспективы отдачи Японии Кореи грозили получением в соседи «пьяного-буяна», опьяневшего от победы над Китаем. Автор исторических романов, писатель Л.Г. Жданов объяснял, как географически и исторически «тяготел наш народ к Востоку до самых дальних его окраин включительно», как он «стихийно, полубессознательно, сам рвался к теплу, простору». Содержались в его брошюре и ставшие уже традиционными упоминания о Востоке Ближнем и Дальнем: «Не случайно, думается мне, океанская бухта, над которой раскинут Владивосток, прозвана Золотым Рогом. Русь окрестила старым, дорогим именем – свою новую пристань, дающую надежду на новые победы. Это имя напоминало России о ином заливе, там на Ближнем Востоке, о другом «Золотом Роге» и о Босфоре, на берегу которого раскинулся Константинополь, прозванный славянами Царьградом, предмет жарких желаний русского народа и его правителей в течение целого ряда веков». И как в случае с Сибирью и Приамурским краем «обрусение может повториться с новым клином «китайской» земли» – Северной Маньчжурией, где много плодородной земли для русских переселенцев. Здесь будет прорублена дверь к «лучшим местам земли: к Южной Америке, к Южной Азии, к Цейлону с Австралией»[590]. Не обошлось в брошюре Л.Г. Жданова и без упоминания о «желтой опасности» и исторической миссии России спасти Европу от нового нашествия монголов.

Сложная проблема цивилизационной идентичности России и определения имперской русскости пополнилась расовой составляющей, что имело не только внешнеполитическое значение, но и оказало серьезное воздействие на национальную политику внутри страны[591]. Появляются откровенно расистские призывы, которые с претензией