Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

так называемого исламского мира, которого никогда не было в реальности, существует некоторое понимание о пересечении страхов, связанных с исламом, и расовой/этнической/ культурной контаминации. Способы, которыми исламские страхи связаны с ужасом по причине возможных телесных изменений, исследуются в работах средневековых ученых и историков искусства, таких как Джон Виктор Толан, Джеффри Джером Коэн и Дебора Хиггс Стрикланд. Эти работы многое дали для понимания того, как часто мусульмане описываются с помощью образа уродливого, если не обезображенного тела[620]. Расовая и этническая инаковость «привязана» к уродливым телам, наподобие больного еврея, опасаться которого историограф Первого крестого похода Гвиберт Ножанский призывал христиан, а также Черного Сарацина, описанного в многочисленных средневековых рыцарских поэмах, и шекспировского мавра Отелло[621]. Несмотря на то, что данная статья посвящена проблеме страхов религиозного и культурного обращения, тем не менее данные примеры о «чудовищах» помогают понять степень тревоги, связанной с мусульманской телесностью.

Уильям Шекспир превосходно отобразил опасность, исходящую от мусульман, в образе Отелло как некотором предупреждении тех опасностей, которые исходят от мавров, турков и других чужестранцев в отношении хороших христиан, в частности, невинных протестантов. Выражение «обращение в ислам» было частью словаря той эпохи, вовсе необязательно в том смысле, что лондонцы повсеместно использовали это выражение, но оно функционировало как важная часть хабитуса[622], озабоченность турками не ослабла к концу елизаветинского правления, проявляясь в германской «Туркике» – фантастических рассказах о всевозможных видах необычных сексуальных привычек (включая рыбофилию) и безобразий (таких как содомия и лесбиянство), бытующих среди турок[623]. Двести лет спустя в романтической литературе были популярны многочисленные образы турецких, мавританских и арабских монстров, что свидетельствовало о существовании ряда страхов, связанных с исламом, расой и телом. За последние два столетия возрождение мифа о Косово показывает, насколько глубоко укоренены эти страхи, а также насколько сильно они влияют на общество, когда были созданы концентрационные лагеря, в которых содержались едва живые боснийцы.

Если эти образы Боснии и могут уже исчезать из памяти многих европейцев, то текущий политический дискурс об исламе напоминает сербскую военную пропаганду, в которой различными способами ислам и его последователи описываются как некая болезнь. В дальнейшем я покажу, что «обращение в ислам» является некоторым понятием, которое не ограничивается только Шекспиром, Боснией или текущим политическим дискурсом в Европе и США. Эта тема актуальна для многих регионов, как Европы, так и Северной Америки. То, что свидетельствует о способах, с помощью которых белые христиане продолжают оставаться более привилегированными в то время, как мусульмане сохраняют свою инаковость, наводит на мысль, что здесь используется очень мощный дискурс, в котором мусульмане рассматриваются как чужаки, враги и воплощение зла.

Но прежде чем говорить об упомянутых выше регионах (исламофобии в Европе и США), необходимо рассмотреть некоторые гендерные и расовые вопросы. Другими словами, объектом рассмотрения данной статьи является мужчина-мусульманин. Многочисленные исследования вопроса о женщине-мусульман-ке, в частности об использовании ее как инструмента в колониалистских идеологиях, сконцентрированных на освобождении, носят очень разнообразный характер, начиная с работ о колониальных гаремах и заканчивая изучением кино как некоего текста, отражающего не только эмансипирующие фантазии, но и воспроизводящего новые фантазии в лице «кресельных конкистадоров» (по выражению Эллы Шохат и Роберта Стама), сидящих в кинозале и принимающих участие в колонизации чужого или другого тела, «утверждая свое ощущение власти, в то время как колонии становятся объектом пристального внимания метрополии»[624]. Исследование способов, с помощью которых различные партии используют образ муслима в своих политических и религиозных программах, по сути поднимает вопросы относительно деятельности, власти, дискурсивности, что часто приводит к появлению большего числа вопросов, касающихся мужского взгляда (безотносительно его колониального или «аборигенного» характера)[625]. Все эти исследования, непосредственно или опосредованно представляющие женское тело как объект вожделения, весьма многочисленны и интересны, но данная статья посвящена другому вопросу: тело мужщины-мусульманина как источник страхов и часто отвращения[626].

Но предварительно необходимо дать несколько комментариев в отношении проблем, которые лежат в области исламоведения. Во многих случаях ислам все еще понимается как некий «предмет», а не совокупность определенных исторических повествований, традиций и ритуалов, идентифицируемых внутри этой традиции[627]. Это истинно и в отношении некоторых исламских ученых, которые принимают, как я это называю, «суннитскую парадигму», то есть представлют ислам в суннитском ключе и игнорируют в определенной степени шиитский ислам, а также исмаилистский, алавитский и другие направления в исламе, приверженцы которых, несмотря на свою малочисленность, идентифицируют себя как мусульмане и являются важной частью истории ислама. Причина того, что данные направления в исламе не рассматриваются наравне с суннизмом и шиизмом, восходит к колониализму[628]. Иначе говоря, данные представления «ортодоксальности» связаны с ориентализмом, который рассматривает одни направления и исключает из своего рассмотрения иные. Даже сегодня различные конфессии и отдельные направления находятся в той же ситуации, поскольку суннитский ислам отождествляется с арабским миром и Южной Азией, шиизм – с Ираном, суфизм – с Турцией. Практически ничего не слышно об индонезийском и малазийском исламе или же о тех европейцах и американцах, которые приняли ислам. Причиной этому является то, что для ориентализма (и большей части Запада) ислам является расовой категорией.

Примечательно то, что обратное этому можно обнаружить среди североамериканского исламского возрождения, когда, как отмечает Махди Турадж в своей работе, новообращенные европейцы идеализировали ислам. Таковы случаи, когда белые (а также афроамериканцы) новообращенные вели себя как исконные мусульмане, которые превращались в фетиш, таким образом, снова подтверждая связь ислама с расой посредством легализации религии с помощью белого человека. Данный феномен был описан Тураджем следующим образом: «содержание исламской веры объективно будет носить неудовлетворительный характер до тех пор, пока к ней фетишистским образом будет обращаться белый неофит как к символу»[629]. Таким образом, даже в исламских кругах Северной Америки принадлежность к белой расе функционирует как некий тип нормативного фактора, делая чужеродное приемлемым посредством принятия и изгнания из него всего нечистого.

Краткий исторический экскурс о расовой «дискриминации» ислама

Ранние христианские комментарии, в которых упоминался ислам, идентифицируют сарацинов с концом света, зловещим признаком грядущего зла, признаком которого являются кометы и другие мистические события. Мусульмане, которые отождествлялись с арабами в самом начале христианско-исламских взаимоотношений, определялись как чудовищная раса, детище Пророка Мухаммада, который мог именоваться дьяволом, чудовищем, еретиком или всеми этими эпитетами сразу. После того как возник ислам, стали более и более популярными обвинения в великом заговоре между мусульманами и иудеями, что проявлялось в описаниях мусульманских синагог или идеи убийства Христа мусульманами[630]. Даже сегодня этот плод «коллективного