Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

– Как относился к теме смерти? Она часто появляется в его сценариях.

– Серьезно относился к похоронам. Провожал Лилю Брик, хоронил своего зятя Жору. Но о смерти почти никогда не говорил.

Долго не хотел идти к врачу, хотя ему было очень плохо. Он мне признавался, что у него из горла кровь идет. Но просил никому об этом не говорить.

У меня брат тогда был главврачом. Но я не смог Сергея уговорить пойти к нему. Согласился только сердце обследовать. С этим все оказалось в порядке. А о том, что у него запущенный рак, мы узнали слишком поздно.

Когда летом 1989 года начал снимать «Исповедь» и ему стало совсем нехорошо, одна актриса, чья мать была врачом, сумела уговорить его пойти к доктору. Пошел один, нам запретил с ним идти. Мол, тогда они мне не скажут правду. Мы дома его ждали. Вернулся расстроенный: «Ничего мне не сказали. Но вышли провожать несколько профессоров, и никто в глаза не смотрел. Значит, дело серьезно».

Потом уже друзья – и Софико Чиаурели, и Виктор Джорбенадзе, знаменитый тбилисский архитектор, – стали уговаривать его поехать во Францию. У него было приглашение на празднование двухсотлетия взятия Бастилии от министра культуры Франции. Мы его стали убеждать, что это хороший повод показаться тамошним врачам. Виктор Джорбенадзе владел французским, даже письмо написал за него докторам. Он вроде согласился. Но через два дня заявил: «Я верю советской медицине». И полетел оперироваться в Москву.

Из больницы сбежал раньше срока. Но сказал, что ему доктора пообещали еще десять лет жизни. Не знаю, предлагали ли ему химиотерапию. Но тогда и химия была другая. Сергею было важно, что еще десять лет впереди. Но становилось все хуже и хуже. Съемки фильма уже не возобновили.

– Вы директор музея с первого дня? В 1991 году он открылся?

– Да. Хотя на бумаге в 1988-м, тогда было принято официальное постановление. Все работы Параджанова находились в Музее народного искусства здесь же, в Ереване, на улице Абовяна. Там прошло сразу две его выставки, за один год он сделал очень много новых работ.

Сегодняшний музей располагается в здании в квартале Дзорагюх, которое возводилось совершенно для другой цели. Здесь собирались создать этнографический центр, для этого строили пять однотипных двухэтажных домиков. В одном из них и предстояло поселиться Параджанову. Он был счастлив, во всех интервью говорил о том, что в центре Еревана у него будет свой двухэтажный особняк. Потом здесь и откроется музей.

– Есть знаменитая фотография, на которой Параджанов сидит во дворе своего дома. Она здесь сделана?

– Да. Но видно уже, что он очень болен.

– Он понимал, что это конец?

– Я спал у него в палате в больнице, мы с братом его купали. Днем Светлана приходила, ухаживала за ним. Нарочно прилетала из Киева. Ему уже было совсем плохо, он практически не говорил. Но о том, что это конец, речи не шло. Когда французы прислали за ним самолет, врачи мне сказали, что поздно, опухоль уже дала метастазы в мозг. Но отговаривать, конечно, никто не стал. Он поехал. Но в Париже сказали, что слишком поздно.

В Ереван его привезли обратно, уже когда он был в коме. Через день он умер.

В день, когда его не стало, мы втроем пришли повидать его. В палате у кровати стояло табло, которое показывало пульс и давление. Постояли возле него и отошли. А к нам подошла женщина, спросила, близкие ли мы. И рассказала, что, когда к Сергею кто-то приходит, а он был без сознания, пульс и давление изменяются. Как это можно объяснить?

– Каким был день его похорон?

– В июле стояла страшная жара. Мне понадобилась ткань, чтобы задрапировать фасад здания оперы, где проходила панихида. Ничего тогда в Ереване не было. Но когда узнавали, что для Параджанова, тут же находили. В первый день панихида проходила в зале Музея народного искусства. Когда украшал зал, все время ловил себя на мысли – понравится ли это Сергею. Было много цветов, горели свечи. Гроб стоял в окружении коллажей Параджанова. Лицо Сергея отражалось в зеркальном венке, который висел прежде у него дома. Сегодня он хранится в нашем музее.

Продолжилась панихида в здании оперы. Гроб несли на руках, потому что машин не было, а у бронетранспортера, на котором гроб везли, прямо посередине проспекта закончился бензин.

Эту огромную машину люди в итоге толкали. Жители окрестных домов передавали воду из окон первых этажей. Необычно было. Да все, что связано с Параджановым, необычно.

Даже в морге, когда провожали. Не хотел о морге говорить, но уж начал. Патологоанатом подошел ко мне и сказал про Сергея: «Какой хороший человек!» А он его живым и не видел никогда. Меня это так поразило!

Параджанова, его фильмы, работы могут не понимать. Но все осознают, что это что-то уникальное, настоящее.

– Спасибо, что сохраняете это место. Каждый раз приходишь и ощущаешь праздник.

– Для нас, музейных работников, это самая лучшая похвала. Есть те, кто приходят в наш музей как в храм.

Я вам хочу показать одно письмо, которое получил Сергей. Ему писали много, иногда он эти письма даже не читал. Но хранил в отдельной папке.

Вот оно.

«Прекраснее фильма, чем “Тени забытых предков”, быть не может. Это постулат. Это неопровержимей, чем закон земных притяжений. В каком духовном паломничестве добыли вы эти сокровища? Есть миры, о которых можно говорить только образами. Вы сами знаете, что владеете этим языком в совершенстве? В фильме нет времени. Настоящее, будущее и прошедшее идут вместе, взявшись за руки. Напряженными кольцами огромной змеи выгибается время… Я ничего не знаю, но такими дорогами, белыми, как расстеленные рушники, приходит счастье. Вчера я посмотрела фильм впервые. Может быть, в следующем году я смогу приехать в Тбилиси. Вы не сумеете отказать мне в счастье поклониться вам в ноги. Простите, если сказала вам лишнее».

Я, когда делал в Киеве выставку, нашел эту женщину. Она медсестра в больнице. Приглашал на открытие. Она не захотела прийти, постеснялась.

– Как думаете, Параджанов был счастлив?

– Думаю, да. Хотя прожил очень тяжелую жизнь. Вот вам случай. Мы возвращались из монастыря Джвари, это неподалеку от Тбилиси. С нами был художник Акоп Акопян, которого он очень любил. Там довольно узкая дорога. За рулем сидел Шаэн Хачатрян, директор музея Сарьяна. Он быстро пытался ехать, а Сергей начал нервничать: «Это нехорошая дорога, так