Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

здесь нельзя». Когда понял, что не может воздействовать на Шаэна, воскликнул: «Послушайте, свое бессмертие я уже обеспечил, снял два гениальных фильма. Вы о себе подумайте!» Он понимал, что не зря прожил свою жизнь.

Сергей Параджанов и Завен Саргсян. Ереван, 1980-е.

С Завеном Саргсяном в музее Параджанова в Ереване. 2018.

Елена Климова. Под сенью Марины Цветаевой

В этом музее я стеснялся мамы. Во время очередных летних каникул она повезла меня в Тарусу. Едва приехали, сразу повела в музей семьи Цветаевых. Конечно, как положено, взяли экскурсию. Мама заранее договорилась, чтобы музей нам показала знакомая ее коллеги. Невысокого роста женщина, имени, разумеется, не запомнил. В памяти остался лишь ее эмоциональный рассказ.

Узнал своего экскурсовода много лет спустя, когда вновь оказался в Тарусе во время съемок документального фильма о Марине Цветаевой.

Договорились об интервью с директором музея. Поставили камеру в одной из комнат, все приготовили. Осталось дождаться директора, повесить петличку и начать съемку. И вот перед нами появляется невысокая женщина с накинутым на плечи черно-белым платком, в которой я узнаю того самого экскурсовода.

Сразу вспомнилось, как во время первого посещения, едва зашел разговор о детях Марины Цветаевой, мама неожиданно заплакала. Слезы полились мгновенно, стоило ей услышать имя Али – Ариадны Эфрон. Мне стало неловко, я тут же зашикал: «Мама, прекрати немедленно!» Не мог понять, в чем дело. Экскурсовод, кажется, тоже не ожидала такой реакции.

А мама не могла остановиться.

Я тогда не знал, что у Цветаевой было две дочери и младшая Ирина малышкой умерла от голода в детском доме. Признаться, о том визите в дом семьи Цветаевых я ничего не запомнил, кроме маминых слез и пышного букета из рябиновых веток, который стоял на столе. Экскурсовод, чтобы как-то отвлечь маму, обратила ее внимание на букет и принялась читать:

Красною кистью

Рябина зажглась.

Падали листья,

Я родилась.

Спорили сотни

Колоколов.

День был субботний:

Иоанн Богослов.

Мне и доныне

Хочется грызть

Жаркой рябины

Горькую кисть.

И вот я снова в том самом доме. И передо мной тот самый экскурсовод.

Только мамы больше нет.

Знакомлюсь с директором заново, осознанно.

Елена Михайловна Климова.

В Тарусу она приехала в конце восьмидесятых. Приехала нарочно, ради Цветаевой. Знала, что здесь, в этом маленьком провинциальном городке в Калужской области, прошло детство Марины. Сюда Цветаевы приезжали на лето и были, по сути, первыми тарусскими дачниками.

Елена Михайловна тогда окликнула первую встречную женщину и задала вопрос, где находится музей Цветаевой. Услышав в ответ, что такого музея в Тарусе нет, удивилась: «Как же так, должен!».

На что прохожая произнесла фразу, изменившую судьбу Климовой: «Вот вы и создайте».

И она создала!

Переехала в Тарусу, устроилась работать в общество «Знание».

Разузнала, где находится дом, в котором когда-то жил дед Марины, Александр Данилович Мейн со своей второй женой Сусанной Давыдовной. Бабушкой сестрам Цветаевым она не приходилась и просила называть ее тетей. Только произнести по-русски «тетя» швейцарка по национальности не могла, говорила: «тьо». Так Марина и Ася и стали звать Сусанну Давыдовну.

«Дом Тьо» уцелел.

А дачу самих Цветаевых, увы, снесли.

Заступиться пытался Константин Паустовский, продиктовал по телефону телеграмму в Москву. Но телефонистка первым делом сообщила о телеграмме в районный комитет компартии. Местное начальство дало команду телеграмму не отправлять, а к цветаевской даче немедленно отправили технику. К утру от дачи «Песочная» остался только фундамент. На нем потом разбили танцплощадку.

Дому Тьо повезло, его разделили на коммуналки.

Елене Михайловне предстояло «пробить» музей, расселить комнаты, сделать ремонт, собрать экспозицию.

Справилась. Стала и директором, и экскурсоводом.

У Климовой на руках к тому времени уже была маленькая дочь. С коляской она обходила дома тарусян и спрашивала, не сохранились ли у кого вещи Цветаевых. Иногда находила – что-то приходилось покупать, что-то получала в дар будущему музею.

Обо всем этом я узнал только сейчас.

Во время прошлого телевизионного интервью для документального фильма Климова рассказывала главным образом о Тарусе Цветаевых. Но задумав эту книгу, я нарочно приехал в Тарусу, чтобы узнать историю самой Елены Михайловны.

Впрочем, она неразрывно связана с историей Цветаевой.

И «Дом Тьо», как неофициально называется музей семьи Цветаевых, можно назвать домом самой Елены Михайловны. Причем с полным основанием. Когда жильцов расселили и подняли крышу, чтобы укрепить дом, стены его рухнули. Предстояло строить заново. Но на какие деньги? Объявили сбор средств. Жертвовали кто сколько может. И Климова тоже участвовала, сняла со сберкнижки сто рублей. Для конца восьмидесятых годов – ощутимая сумма.

Перешагнув порог музея, я застал Елену Михайловну за кассой, она отвечала на бесконечные телефонные звонки, которые раздавались один за другим, стоило только повесить трубку.

«Алло, здравствуйте! Вы хотели музей посмотреть? Приходите. Или вас на какой-то другой день записать? Хотите, запишем на завтра? Уезжаете? А в котором часу? Мы сегодня еще два часа будем работать».

«Здравствуйте, слушаю вас. Хотите на экскурсию? Давайте вас запишем на послезавтра? Уезжаете? А во сколько? А вас сколько? Мы можем сделать сборную экскурсию сегодня в 15:00. Если вдруг никто не присоединится, одолеете полторы тысячи втроем? Вы из какого города?»

«Здравствуйте, да, это музей. Хотите записаться на прогулку по Тарусе? А в сам музей не хотите? Надо же, как странно, обычно нарочно к нам приезжают. Да-да, я поняла, что Цветаевы – это не ваш конек. Записываю вас. Вы из какого города?»

Когда поток телефонных звонков неожиданно прекратился, Климова, опираясь на палку, вышла в предбанник. Здесь, на лавках, друг против друга, мы и расположились.

Из-за спины Елены Михайловны на меня с большого портрета смотрела Марина Цветаева. Иногда казалось, что я обращаюсь сразу к обеим – к хозяйке дома и к той, ради которой она все это затеяла.

За минувшие годы Климова, кажется, почти не изменилась. Эмоциональность осталась при ней. О Цветаевых говорит так, как говорят о самых близких.

Не снится Марина Ивановна, спрашиваю.

– Бывает, бывает. Я уже убедилась, что Марина Ивановна – мой ангел-хранитель. Однажды она мне жизнь спасла.

– Как это – жизнь спасла?

– Ой, это отдельная история, – отмахивается Елена Михайловна и продолжает – о музее, о встречах с Анастасией Ивановной, о том, как