Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

Когда Сергей собирался снимать фильм «Сокровища на склоне горы Арарат», Саргсяны с дочкой Соной часто приходили к нему в гостиницу. Девочку он знал с ее четырнадцати лет и очень любил. Повторял:

– Удивляюсь, как ее до сих пор не украли.

Однажды Параджанов подарил ей потрясающей красоты серьги ленинградского ювелирного завода – маленькие рубинчики с россыпью бриллиантов.

– Доживу до твоей свадьбы – подарю кольцо еще, – сказал Соне Параджанов. – А если не суждено, то пусть Завен во время свадьбы наденет тебе эти серьги.

Так и случилось. В день свадьбы Сона стояла в подвенечном платье и Завен надел ей эти серьги.

В Армении Завен Саргсян – личность легендарная. Неоднократно уже после развала Советского Союза ему предлагали вступить в какую-нибудь партию. Он всегда отвечал:

– Я уже в партии.

Все изумлялись – известно же, кто в какой партии состоит.

– Завен, что ты говоришь, в какой партии?

– В партии Параджанова.

Музей открыл свои двери в первую годовщину смерти Параджанова. Не все поначалу могли принять, что он существует именно в Ереване, пусть и нежно любимом Сергеем, а не в его родном Тбилиси.

Софико Чиаурели, близкая подруга Параджанова, даже не удержалась и сказала Завену:

– Если бы я была в Тбилиси, когда ты забирал вещи Параджанова, я легла бы перед грузовиком и не дала тебе перевезти все это.

А потом, уже познакомившись с музеем, поцеловала Завену руку:

– Ты спас Параджанова.

Мой документальный фильм увидел свет. Мы записали большое интервью с Завеном. Как это часто бывает, в сам фильм вошли лишь фрагменты его рассказов. Какое счастье, что сохранилась запись беседы.

– Завен, вы сразу стали друзьями с Сергеем Иосифовичем? С ним вообще легко было познакомиться?

– Знакомиться с Параджановым было очень просто. Двери его дома всегда были открыты. К нему приходили великие и не очень великие, бродяги и бомжи.

Мы познакомились в 1978 году, друг повел к нему в гостиницу. Я сказал: «Я – Завен», он протянул в ответ руку и сказал: «Я – Сергей».

Я фотографировал, относил ему снимки, делал новые. Мы постепенно сближались. А в конце его жизни, когда я был директором Музея народного искусства, мы особенно подружились. Дружили двенадцать лет.

Когда делал большую выставку Параджанова в Ереване, он сказал, что хочет, чтобы все его работы хранились в Армении. Это и стало началом музея.

Хотя я покупал у него работы, когда о музее еще не было речи. Это ему помогало как-то существовать. В советские годы все жили небогато, но он и вовсе нуждался, ему же не давали работать.

Да, у него было три родины – родился в Грузии, работал на Украине. Но он понимал, что армянин и его место в Армении.

Я предложил устроить его большую выставку в Музее народного искусства. Он очень любил наше помещение. Мы сделали экспозицию, она открылась 15 января 1988 года и пользовалась большим успехом.

Тогда же я обратился к нашему покойному уже секретарю ЦК Карену Демирчяну с просьбой о помещении для музея. И он меня услышал.

Когда Сергей вышел из заключения, то написал письмо властям, что хочет снимать эпос «Ара Прекрасный и Давид Сасунский». Письмо осталось без ответа. Считалось, что это Демирчян не ответил. Но все, кто понимал советскую систему, знали – отказ идет из Москвы. Несколько лет назад мне помощник Демирчяна сказал, что против был Михаил Суслов, секретарь ЦК КПСС по идеологии. Киноначальство было не против, но сверху сказали: партбилет положишь, если дашь ему работу.

В 1988 году ситуация была уже другой. К чести Демирчяна, вышло постановление мэрии Еревана о строительстве здания музея Параджанова. Эти два здания, где мы находимся, уже строились. В одном должен был жить Сергей, в другом располагаться музей.

Затем я обратился в правительство с предложением купить часть работ. Человек всю жизнь в нужде провел, в тюрьме сидел.

Уже будучи очень больным человеком, Параджанов сказал: «Моя жизнь – это “Травиата”. Приходит Альфредо, а Виолетта больна, она умирает. Слишком поздно».

Пожить в Ереване ему не довелось. Окончательно распался Советский Союз, случилось землетрясение в Спитаке, затем первая война в Карабахе. Все строительство в стране приостановилось, строительство дома Параджанова в том числе.

У Сергея обнаружили запущенный рак, уже с метастазами. Он страшно переживал, что не может сам сделать экспозицию.

В 1990-е годы работы возобновились, но он лежал тут рядом в больнице с уже удаленным легким с метастазами. Ходил по этому дому, что-то мне рисовал, говорил. Но к сожалению, открытие случилось уже без него.

Я сделал с ним две выставки, он сидел и рассказывал, как все должно быть. И вдруг этого человека нет. Методом проб и ошибок мы пришли к экспозиции, которая нравится людям. Тонино Гуэрра сказал мне: «Ты сделаешь мне тоже экспозицию?» – так ему понравилось.

Я долгие годы видел один и тот же сон: Параджанов пришел в музей. Идет, смотрит, кивает. Я ему говорю: «Сергей Иосифович, если вы живы, почему так долго не приходили? Мне надо столько у вас спросить». И на этом сон кончался. Больше я этого сна не вижу.

– Он легким человеком был в общении?

– Легкий, добрый. Но уговорить его что-то сделать, если это шло не от него, было очень трудно. Он всегда знал, чего хочет, всегда сам руководил.

Помню, снимал в Азербайджане. Мы приехали к нему. Он тут же сказал: идите и снимайте армянские церкви. К детям каким-то обращается – покажите. Те молчат. Параджанов им: «Что молчите, все в райкоме работаете?»

Когда он второй раз вышел из тюрьмы, меня как раз отправили в командировку в Тбилиси. Думаю, дай зайду, посмотрю, как он там. Прихожу, а он один сидит, что очень редко бывало.

Вот, говорит, сестру в больницу отвез, ей плохо стало. А ему самому тяжело. Он восемь месяцев в тюрьме в подвале сидел, в камере смертников. Но про себя ничего не говорил.

Мне тогда сказал: «Иди, сейчас в Тбилиси будут фильм Тарковского показывать».

На жизнь не жаловался никогда. Лишь иногда какие-то истории про тюрьму рассказывал. Но из его писем видно, как ему тяжело было.

Ну во-первых, постоянный голод. Он пишет: мечтаю о пачке маргарина. Хлеб давали плохой, опухали на этой пище.

И то, что он создавал в лагере, непохоже на обычное творчество зэков – вырезать что-то по кости или из мякиша что-то сделать.