Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

Жизнь у сына со второй женой, ясное дело, была не радостная. Прожили 6 лет, жена умирает, оставив на руках сына 3х лет. мальчика и свою старшую дочь от первого мужа. Болезнь жены, так его вся сложившаяся жизнь, а потом её лечение. 2 месяца сын лечил жену в Москве, где она всё же умерла и оставила детей. Не знаю, из чего у меня только сделано сердце, чтобы все это пережить, все это перенесть. Да, много было таких месяцев в жизни, что уж и не рад был этой земной жизни, но, видно, так нужно всё человеку пережить. И вот, вроде, и пережили. Не хочу и не могу, хотя многое, многое, горькое, больное помню, но зачем о нём писать. Кому оно нужно, а мне это только лишние бессонные ночи. И зачем это так организм построен, что у стариков память давно ушедших лет так ясна и памятна, что как-будто бы это вот было час тому назад.

Сделала я отступление в начатом описании приезда младшего сына в 1944 г. на неделю домой, это только потому, что нельзя умолчать о судьбе старшего сына-фронтовика. Когда его жена убежала со своим судьей любовником, дочь её, видно, 4х или 5 лет оставалась у родных. Об этом я, кажется, писала. И вот, когда младший сын из Вознесенской приехал на 2 дня в Лабинск, и когда я всеми правдами и неправдами собрала необходимое угощение и сыну, и его жене и теще, которая тоже с ними приехала к маленькому сыну 3х лет Славику, и когда они приехали, то мой муж, дедушка внучки Аллочки, сходил к своим сватьям и попросил, чтобы Аллочку отпустили к нам, так как приехал Федя. И вот они все собрались в нашем подвале крысином, но когда они, мои родные, были, то мне казалось, что мы живем в каких-то необыкновенных хоромах. Стояла украшенная елочка, детки наши, внук и внучка, около этой елки прыгают, играют, веселятся. Хотя и горько минутами было смотреть нам, старикам, на их веселье, но все же было и чуть-чуть радостно. Перебывало очень много, особенно знакомых учителей, которые хорошо знали старшего сына, ну и когда узнали, что на короткие дни приехал наш младший фронтовик, то у каждого человека было большое желание с ним повстречаться, да к тому же, у этих знакомых было премногих своих родных и близких на фронте.

Вот пришел и 1945 год. И при разговоре, и в письмах сыновья писали, что вот-вот разгромим фашистов и с Победой вернемся домой. Нам, конечно, старикам, было так приятно слышать о победе в недалеком будущем, но всё же родительские сердца были сжаты страхом и мучением за всех страдавших там на этой проклятой войне. Уехал сын, изредка получали письма и от него, и от старшего. Вот уж в этой записи опишу час и минуты известия, о какого радостного известия – окончилась война. В своем подвале мы улеглись спать. На дворе было тепло, и погода была ясная. Дочь в это время училась в техникуме в Вознесенске. Невестка тоже с матерью и сынишкой жила в Вознесенске. Час ночи, вдруг слышу по радио извещают эту и долгожданную весточку, и как-то ушам не верилось, что да, наступила радость для всего, всего народа нашей дорогой Родины, нашей многострадальной Родины. Я разбудила своего старика. И слушаем, и не верим услышанному. Где тут до сна. Прибежала рядом живущая с нами в подвале техничка Маруся, у нее муж тоже на фронте. Обнялись мы с ней, и плачем, и смеемся. И вот подевали поверх рубах наши летние пальтишки, покрылись и – на улицу. А на улице уже не поймешь, не то день, не то ночь. Везде шум, гомон, стреляют с каких-то ружей, пускают ракеты, встречные знакомые и незнакомые кидаются друг другу на шею, целуются и плачут, и смеются, и танцуют, одним словом, не описанная радость, радость и радость. Я пошла к своим сватам, хотя уже Нинки не было, но была Аллочка ещё у её родных, и вот надо же было сообщить, что вот вот скоро Аллочке увидеть своего родного папу. Войны уже нет. Но, видно, не суждено было отцу обнять свою первую доченьку. Ее же обманным путем бабуля с присланным от матери и любовника военным, который был представлен внучке как папа, увезли к сучке маме.

Запись №21

Горькая запись

Да, описать пережитых радостных часов, услыхав о победе, нельзя, это надо только пережить, и все все сердцем понять. Проходила я до почти до самого вечера. У нас в школе, как раз над нашим подвалом, собрались учителя и директор школы и, не знаю, что они там делали, только до поздней ночи был шум гам над нашими головами. Я туда не пошла, так как хотелось побыть одним и горько-радостно обдумывать за своих родных сыновей. Шурочка училась в Вознесенске в молтехникуме, и эту радость Победы встретили там.

Настали дни ожидания и, конечно, больше люди надеялись на скорую встречу со своими родными фронтовиками. Вот какое было тяжелое переживание, ясно, семьи жены и трех дочерей, хорошо нам знакомого мужа одной учительницы Ив. Ал. Фунникова, которого мы с мужем провожали на фронт, уж не помню, в каком году. Вот эта учительница тоже была в кругу всех учителей в день победы, и, как все, радовалась и надеялась, что вот-вот скоро придет такой прекрасный муж и семьянин, отец детей. И вот пришел с фронта его товарищ в первую очередь после окончания войны и принес такую страшную весть этой семье. Это было, хорошо не помню, числа 11—12 мая, когда они там на военной дороге переезжали на лошадях где-то по шоссе, и вдруг услышали шум приближающегося самолета. Они спешились, и с лошадьми попрыгали в канаву. И вот лошадь Ив. Алексеевича как-то выдернула голову, а он ее стал прятать в канаву, и вот брошен снаряд, и попадает в высунувшуюся голову Фунникова, и он, тяжело ранен, скончался. Да, эту горькую весть, да ещё так нелепо услышать уже, можно сказать, в мирной обстановке, перенести, пережить, не знаю, как только женское сердце, сердце матери могло и перенести.

Война закончилась в мае месяце, мы ещё жили в подвале. Я несколько раз ходила в коммунхоз узнать, что там слышно о квартире, я подала одно заявление, узнаю, говорят, затерялось, я пишу другое с просьбой о квартире коммунальной, прихожу во второй раз, тоже искали, искали, и не нашли моего заявления. Я пишу 3е заявление, и вот прихожу уже 3й раз. Человек, который ведал этими делами о квартирах, стал искать моё заявление уже 3е и опять не находит. Я ему задаю вопрос, куда же оно могло затеряться, а он мне отвечает, а кто его знает, возможно, в уборную[207] схватили. Да, ответ прямо фашистский, это матери 2х воинов сыновей, учительнице, которая честно и правдиво и с любовью отдавала все свои силы на обучение и воспитание чужих детей, и которая была для всех этих детей не только учительницей, но для многих ближе, чем родные матеря. Так меня возмутил такой ответ, я направилась прямо к зав. коммунального отдела. Захожу к нему, а он меня останавливает у двери с предупреждением, что он занят. Да, он сидел ещё с каким-то человеком и со смехом о чем-то разговаривали. Ну я не вышла, а остановилась у двери и жду. Они, не обращая [внимания] на какую-то полунищую тетку, продолжают разговор со смехом. Я постояла, постояла, да и стала приближаться к столу, за которым сидел этот бюрократ зав. Он опять меня останавливает выкриком, что, мол, я не вижу что-ли, что он занят. Ну уж тогда мои нервы не выдержали, и я подошла близко к столу, ударила кулаком по столу, так, что чернильница подпрыгнула, и сказала, что плохой он заведующий, не умеет воспитывать своих людей, и вот, приходится выслушивать такие ответы от его подчиненных. Сразу