Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

группу с переростками. Бывали и частные занятия с отстающими, но этот заработок был у меня всегда самый минимальный, так как родители таких отстающих были материально очень стеснены. Муж поступил работать сторожем на молокозавод. Там он понемногу подкармливался. Его работа не утомляла физически, но морально он очень страдал, так как человек он был крайне честен, и ему было очень тяжело видеть, как его, стараясь что-нибудь пронести тайно с завода, старались его обмануть или подкормить, так как знали, что он был полуголоден. Так его сердце не выдержало, и он рассчитался с этим местом. Немного поработал в школе №30 счетоводом.

Теперь надо обязательно описать неожиданную встречу с моим фронтовиком, которого я как следует в 1941 году из Москвы и не могла проводить. Не скажу, почему он имел какой-то отпуск, или ещё какое там военное дело, но он за день до нового 1945го года появился неожиданно в Лабинске. Когда мы жили в подвале, мы завели себе небольшого поросеночка. И вот под вечер я собралась вынести корм поросенку, только поднялась на верхнюю ступеньку, как вижу, подходят два военных человека. Это был Федя, не помню, как только моё сердце и выдержало эту встречу, а другой был с ним солдатик, вестовой что ли, он был из станицы Владимирской, и тоже вместе с сыном приехал на очень короткий срок. Было у нас холодно в подвале, как раз мы договорились, что должен притти печник и как-то поправить нам плиту. И вот железную печь не топили, подготавливали к утру плиту. Федя лег спать в нашем сыром и холодном подвале. Я чем только могла, его укрыла, заняла теплое одеяло у[205] рядом живущей технической. Он должен был переночевать, а на утро должен был поехать в Вознесенскую для встречи с женой, сыном и тещей. Ночь мы, ясное дело, не спали, все говорили и говорили. На утро мне пришлось у технич. занять денег, и мы поехали в непокрытой машине в Вознесенскую. Федя ехал бесплатно, а с меня взял водитель машины 50 руб. Приехали в хату, где жила семья сына. Там было тоже темно, пол земляной, но теща была женщина очень хорошая, она наготовила там всякой пищи, и встретили нашего фронтовика хорошо. Невестка в то время в стан. Вознесенской работала лаборанткой в техникуме, где училась и наша дочь. Пробыли молодежь до 11 час. ночи, а новый 1945 г. пошли встречать в техникум. На другой день уже в 1945 году я уехала, вернее, полдороги шла пешком, так как и попутной машины не было, а какие ехали, то брали положенную у них цену 50 или 60 р., и уже осталось км 9—10 до Лабинска, какой-то смиловался надо мной, взял подвезти за 10 руб.

Вот я приехала домой. Попросила у директора нашей школы взять к себе в подвал деревцо елки из школы, так как уже все школьные елки отошли. Он мне разрешил. И вот в нашем подвале стоит нарядная новогодняя ёлка. Сын должен был на 1 денек из Вознесенска заехать к нам, и уже тогда опять на фронт. У меня денег очень мало. А всё так дорого, что просто я не знаю, как же мне пригостить моего фронтовика. Большое, большое спасибо моей соседке по подвалу нашей одной из технических нашей школы, забыла фамилию, а имя Мария, у нее был небольшой ребенок, старушка больная мать, а муж на фронте. Но она была, как тогда многие в её положении делали, покупала муку, тоже дорого, и пекла пышки и пирожки, и продавала на базаре. У нее были лишние деньги, и вот она мне тогдашними старыми деньгами заняла 800 рублей, да ещё спасибо моему другому сыну фронтовику, он был сержантом и служил в связи, был радистом, и получал не знаю, какую он там плату, но только нам он несколько раз присылал, правда, по небольшой сумме, кажется, 89 руб., но присылал нам, старикам[206]. И вот как раз получили мы эти деньги. Помню, купила я на базаре резаного гуся за 200 руб. Да всего, всего нужно было купить. А тут же знакомые узнали, что приехал Федя, все хотели повидаться, а нужно было обязательно эту встречу провести с чарочкой, уж как это заведено по русскому обычаю, ведь человек прибыл из пекла войны.

Да, немного сделаю это отступление, – мой первенец сын Владимир был учителем, был ЗавГорОно, был завучем. И вот, когда его призвали на фронт, он оставил дома жену комсомолку, и полуторагодовалую дочь. Жена его была материально неплохо обеспечена, она была единственной дочерью, и брат был у нее. Но родители были, как говорится, люди «расторопные и во время войны не терялись». Когда сын ушел на фронт, она, его жена, ушла из квартиры сына к своим родным. Во время оккупации, в то время, когда были фашисты в Лабинске, она жила у родителей. Школа не работала. Как она жила, и как себя вела, нам было совершенно неизвестно, так как мы в то время жили на хуторе станицы Вознесенской. Когда же немцы оставили Лабинск, в станицу приехал капитан нашей армии от революционного трибунала. Был он прислан, я не скажу, в качестве кого, но он, как говорится, судил и рядил – разбирал, как кто себя вел при фашистах во время оккупации. Этого председателя Революционного Трибунала родители нашей невестки пустили на квартиру, и особенно мать поощряла сближение вот этого гада со своей дочерью. Он был человек женатый. У него жена с 3мя детьми девочками жила в Белорусии в деревне, а он, судья, поведения гадких, можно прямо сказать, продажные твари в такую тяжелую годину своей Родины, продавались врагам. И вот она была техническим секретарем у этого гада. Она о многих, да ещё продажных учительницах Лабинска знала о их мерзком поведении при немцах, но поскольку судья был её любовник, он всё это, что казалось большим же преступлением, было всё обойдено и незамечено. Видно, уж очень секретарь ему была по душе, что он оставил жену в многострадальной Белоруссии с тремя детьми и стариками родными, после своих дел в Лабинске уехал в Белоруссию, но только не к жене и детям, а в Мозырь на должность председателя суда, и через самый короткий срок переехала к нему и наша дура. Девочка дочь оставалась у её родителей. И как сын наш из фронта ни писал прокурору Лабинской станицы, чтобы девочку дочь, до окончания войны, до его возможного возвращения, отдали нам старикам родителям отца. Но это был «глас вопиющего в пустыне» – родители Нинки-гадюки были люди богатые, изворотливые и, конечно, сумели подкупить прокурора, нам внучку не отдали, а через некоторое время её обманным образом отвезла бабка к матери в Белоруссию. И вот это был для нас такой удар, что я просто не знаю, как только мы с мужем и пережили всю эту горечь.

В 1945 году, когда война окончилась и когда сын вернулся к нам, к родителям в Лабинск, то уже своей семьи не было. Переживал он, ясное дело, это болезненно, и вот, чтобы, видно, залечить и затушить эту горечь, это всё испытание, он и стал по-немногу заливать вином. Девочка, его дочь и наша внучка, когда стали учиться в школе, приезжала с матерью к бабушке и деду. Дед вскоре умер, так как всё это на него тоже подействовало, его парализовало, и недолго он прожил. Когда внучка приезжала к бабушке, то мой муж дедушка, за ней ходил и её, внучку, отпускали по часам к нам. Иногда были у нее встречи с отцом. Нет, это так тяжело всё описывать, что просто не могу. Развел их суд, сын стал платить алименты, да тоже суд правый, гадина осталась безнаказанная, а человеку жизнь испортила, да ещё, когда он женился и заимел семью, то от его трудового заработка, нужно было урвать не малую сумму, для ни в чем не нуждающейся супруги, алименты, а семья мужа фронтовика, защищавшего Родину, должна была как-то устраивать свою жизнь, а о том, чтобы помочь родителям, уж