Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

пришлось это испытать. На хлеб выдавали нам карточки, но я уже не помню, сколько нам давали. Мужу почему-то карточки не давали. Больше мы питались заработанным картофелем. А откуда только брался аппетит. Мы не ели, а пожирали этот навареный картофель, да к тому же еще очень и очень дорогая, уж я не помню, какая была цена, соль.

Кажется, в 1944 году дочь поступила в Вознесенский молочный техникум на 2й курс, так как она окончила 10 лет, то принимали на 2й курс, выдержала она там приемные экзамены и стала учиться, и там при техникуме жить в общежитии. Как они, бедные эти студенты, учились, как они переносили все беды и голод, учась в техникуме, просто сейчас и не представляю. Комнаты общежития не отапливались, они ходили в степь и собирали или с подсолнуха будылья[202] или с кукурузы коренья, и вот понемногу в приспособленных железных печках иногда протапливали. В столовой тоже было очень холодно, а из дома была очень и очень скудная помощь. Только девочки из ближайших станиц ещё из дома получали кое-какое пищевое подкрепление, а то больше учились и холодали, и порядочно голодали. Нам с мужем тоже жилось ой как худо. Особенно меня мучила плата за хату, ведь 200 р. А ещё как нам жилось в этой частной хате. Было у нас 6 шт. кур, то хозяин не велел их держать, или чтобы держали на привязи. А они курочки, несли яички, и это такое было для нас подспорье. И вот за хатой была небольшая полоска земли, где мы их одно время держали на привязи, а на ночь забирали в сени в хату. Хозяин был кулацкого элемента. Во дворе у него стоял хороший домик в 4 или 5 комнат. Здесь же стояло больше десятка пчелиных ульев, в саду выкармливали огромных кабанов. Хозяйка была забитая скромная женщина, которая не могла перечить своему главе ни в чем. Было у них 2ое детей. Старшая училась в 7м классе, а младший учился у меня в классе. Дети были очень неспособные, избалованные и ленивые, особенно мальчик. Сколько я на него тратила времени, пока он приготовит уроки и всё это было, как вроде мы обязаны, никакой скидки.

Вот ещё помню из этой жизни такое отношение хама симулянта хозяина. Он учитывал, что когда из хутора приезжали редко знакомые женщины, то они у нас ночевали, так он учитывал, сколько их, и сколько раз они ходили в уборную. И только можно было ходить всем нам вот по этой тропинке, что вела от нашей хаты к уборной. Вот однажды он мне говорит, Арсентьевна, нужно сортир чистить, а то и вы же ходите, да и к вам приходят чужие, тоже ходят. Я ему отвечаю, что если надо, то нанимайте, ассенизатора и сколько нам с нас полагается, заплатим. Нет, он говорит, так дело не будет. Будем чистить сами, что же я ещё должен платить за г…[203]? И вот приделывает к длинной палке небольшое старое ведро. Получается что-то в виде черпака. Отрывает доски, дает мне в руки этот черпак и говорит, чтобы я черпала, а он по своему огороду и тут же саду понаделал небольших канавок, и вот чтобы я черпала, и по канавкам понемногу разливала, это он удобрял огородную землю. Что же делать, стала я черпать и разносить, поливать. И вот мне так противно, просто нутро не могло вынести, не вонь, нет, вонь на меня, возможно, и не действовала, а вот белые черви, которые там кишели, кишели, я просто не могла их переносить. И вот кое-как дочерпала и чуть ли не ползком дошла до своей хаты и свалилась, почти без сознания. Да, а позже, когда я стала ближе приглядываться к поведению этого хама, то ещё и поняла, что он и симулянт. На вид он был здоровый, большой, красивый мужчина, но что-то он немного прихрамывал на одну ногу. Хозяйка мне раза два говорила, что у Миши болит нога, а теперь, мол, война, не до него, лечат раненных, а только его требуют на комиссию врачебную. А нога все не заживает, у него там какая-то ранка. И вот только вижу, что когда я узнавала, что ему через день комиссия, он выходит, садится около своего дома, кладет на лавочку свою ногу и что-то там с ней возится. Но мне не до него было, а можно было бы проследить, и как, и почему все его поведение. Так я видела мельком 2 раза. Пойдет на комиссию, его опять ещё освобождают. Но вот как-то пришел с комиссии, и слёзы у хозяйки. Мишу забирают в Армавир на трудовой фронт. Дней через десять после его отъезда, хозяйка колет кабана, набирает кг. на 15—20 боченок меда, нанимает подводчика и куда-то отправляет это всё добро. Дней через 5 наш хозяин, как ясное солнышко, опять дома и продолжает ходить на комиссию. Чем всё дело кончилось, вернее, не знаю, когда, ему всё же отрезали ногу, но он не унывает, ведь его лукавая голова цела.

Нам уже стало совершенно невмоготу[204] оплачивать за квартиру 200р., и я попросила у своего директора школы (тогда был Ив. Ан. Козеев), чтобы он разрешил мне занять в подвальном помещении заброшенную комнату. Ясно, комната для жилья не годилась, так как была завалена хламом, полов почти не было, а так были забиты то железками, то старыми досками, сырость, уж, ясное дело, так как в этой комнате не было печи. Директор, когда услыхал мою просьбу, то просто ушам не поверил, что я прошу его о такой нежилой яме. Он мне говорит, что вы, Таисия Арсентьевна, придумали, а как вот приедут хлопцы ваши сыны с войны, да они меня, как фашиста, разгромят. Но я говорю, как хотите, Ив. Ан., а мы под вечер перенесем своё барахло во двор школы и будем ремонтировать подвал и поселяться в нем. Как он меня ни убеждал, как ни уговаривал, но ведь денег-то платить нам нечем, и нас хозяин выбросит на улицу. Говорит, умываю руки, вы сами самовольно вселились. Я после уроков в школе не пошла домой на квартиру, а стали вместе с мужем вычищать весь хлам из подвальной комнаты. На полы мы особенно не обращали внимания, а стены я подмазала и побелила, стены и потолок, хорошо, что низкий был потолок, а окошечки такие маленькие, что, когда идет человек, то только видны ступни человеческие. Вечером взяли в школе у технички тачку, и, что на тачке, что на руках переселили своё имущество на новую бесплатную жилплощадь. Поселились, вроде, в комнатке было чистенько и уютно, а на окошечки я поставила комнатные цветочки, которыми я очень люблю заниматься. Всё было не плохо, только нас стали обижать крысы, стали нахально проникать во все места и тащить у нас и овощи, и какое там на поджарку достанешь сало. Поставили мы ближе к зиме чугунную печь. Трубу провели в наружную стену. Эту печь притащила мне одна родительница, Раи Калашниковой мама. Топку для этой печи муж добывал в лесу. Приносил сухие коренья, выбивал сухие пни. И мы, как говорится, зажили. Это шел 1944й военный год. Дочь училась в техникуме в ст. Вознесенской, сыновья на фронте, а невестка осталась жить в Вознесенской станице, там она сняла себе квартиру и жила с маленьким сыном, и приехала к ней жить мать.

Да вот пишу, всё идет как по маслу, а сколько было пережито и перестрадано. Очень часто под воскресенье или дочь приходила из Вознесенской за 25 км. к нам в Лабинск, и мы, чем только могли, снабжали с горем по-полам съестным, или я напеку кукурузных коржей, зеленых помидор, муку. Мешок через плечо и до восхода солнышка идешь, несёшь. На попутной машине не уехать, так как брали за этот путь 50—60 руб., так что это было не по карману, ну а ноги бесплатные. Вот идет к концу 1944й год. Мы живем в подвале. Я занимаюсь с классом, замещаю заболевших товарищей, веду